зефирные раскраски

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Чонгук дрожащими руками держит телефон, головой лёжа на плече Тэхёна, который не изменился в лице от слова совсем. Повисшая в кабинете пауза не ощущается тяжёлой или удушливой. Тэхён слушает и не перебивает. 

— Это мой блог, — Чонгук ещё никогда не говорил так тихо, почти шепча. Язык не слушается, и в голове не единой мысли, ни представления о том, как Тэхён будет относиться к нему дальше. Он столько месяцев тайком делал фотографии и прятался по углам, будто не в своём доме находится…

Чонгук не хотел скрываться так долго, просто каждый раз откладывал признание на завтра, которое всё никак не наступало, и чем дольше он молчал, тем страшнее в его воображении становилась реакция Тэхёна. 

Вот и сейчас, когда Тэхён листает посты в его канале и молчит, Чонгук зажмуривается, готовясь к их первой и по его представлениям последней ссоре. Всё не может закончится так, но Чонгук в это не верит. Он — малыш своего папочки. Тэхён — его первая и настоящая любовь, которую можно так легко потерять по собственной глупости. 

Занавески колышутся от ветра, звёздочки перестукиваются друг о друга, за стеной слышен стук каблуков. Чонгук вдруг осознает, что ему нечем дышать, пульс отдается в висках и картинка перед глазами плывёт. 

Тэхён. 

Скажи хоть что-то.

Это молчание убивает. 

— Наконец-то, — вдруг произносит Тэхён. На его лице ни злости, ни раздражения, только улыбка, как всегда, тёплая и понимающая. Он осторожно целует Чонгука во вспотевший лоб и, не позволив встать, укладывает головой обратно к себе на плечо. 

Чонгук не понимает. Он бы хотел, но не получается. 

— Думал, ты уже никогда не признаешься, — Тэхён откладывает телефон в сторону. — Я знал о нём, вернее, случайно узнал, когда укладывал тебя спать. Пришло уведомление, и я из любопытства по названию нашёл его в “Telegram”. Уже месяц как подписался на тебя. 

Чонгук застывает. Хочется что-то сказать, но язык будто прилип к нёбу, и остаётся только сидеть с раскрытым ртом в надежде, что правильные слова придут сами. 

— Не пугайся. Я ведь не мог заставить тебя довериться. У тебя были причины не рассказывать, а у меня — причины не спрашивать. Это твой маленький мир, и нужно было время, чтобы ты пустил меня в него, — Тэхён игнорирует вялое сопротивление и усаживает податливого, обмякшего Чонгука к себе на колени, не забывая гладить по напряжённой, как натянутая струна, спине. 

— Я ужасный, — выпаливает Чонгук, не в состоянии унять дрожь, сотрясающую его. Всё, что он сейчас может — необъяснимо ненавидеть себя, и всё потому, что Тэхён реагирует пониманием на ситуацию, в которой должен был, казалось, как минимум разнести класс и обвинить Чонгука в недоверии. 

— Тише-тише, — но Тэхён его гладит, укладывает головой на свою широкую грудь и крепко обнимает. Он не взрывается гневными монологами и не обвиняет, не делает ничего из того, что Чонгук так долго представлял. Все ожидания ломаются за секунду. 

— Не смей так говорить о себе, — отрезает Тэхён.

— Я должен был рассказать раньше. Почему, почему ты не злишься? Почему не угрожаешь расставанием? Почему ты так спокоен?

Злость плотно держит Чонгука за горло, страх пробирается под кожу, а растерянность ещё больше выбивает из колеи, и в голове не остаётся ничего, кроме ветра. 

— Потому что это всё ты. Ты злился на себя, потому что не мог найти подходящего момента, чтобы рассказать. Ты боялся, что из-за блога я откажусь от тебя, от наших отношений, не мог найти покоя, пока скрывал такую важную часть своей жизни. Ты проецировал свои чувства на мою возможную реакцию. Твой страх парализовал тебя, но не меня. Я с ним, честно говоря, вообще не был знаком до этого момента. Для меня это просто ещё один факт из твоей жизни. Так как я могу злиться на него? Злиться на тебя? Когда ты снова доверился мне без какого-либо давления. 

— Ты слишком хороший для такого, как я, — Чонгук смаргивает слёзы, морщась от прохладного ветра, скользящего по мокрым щекам. 

— Нет, нет, нет, Чонгук. Я не позволю тебе таких слов, хорошо? — Тэхён сжимает его бедро, давая понять, что он рядом. Сейчас его малышу важно почувствовать, что папочка не уходит, не исчезает, не обвиняет его из-за этой маленькой, но такой значимой тайны.

Чонгук не понимает. 

Он очень хочет залезть в голову Тэхёна и найти там ответы на свои вопросы, но остаётся только гадать. Принятие — то, к чему он всё ещё учится привыкать. Тэхён никогда его не обвинял и не делает этого сейчас. Он просто рядом, и это не то, чего от него ожидали. 

— Люблю, — всё, на что остаются силы у Чонгука, слово, которое он повторяет, когда сил не осталось, когда эмоционально он выжат и едва может думать о чём-то, и просто сосредотачивается на том, кто рядом. 

— Люблю, — вторит ему Тэхён, целуя в лоб, и лишь сильнее сжимает его в объятиях, чтобы Чонгук поверил, что Тэхён не ограничивается словами, что все они продолжаются в действиях. 

*** 

Чонгук раскидывает подушки в углу своей комнаты, сооружая из них что- то, похожее на домик, между кроватью и рабочим столом. Подстилает одеяло вместо матраса и закидывает туда игрушки с кровати, а затем рассаживает их по углам. Задумчиво смотрит на получившееся сооружение и смеётся, понимая, что, как бы папочка ни пытался, у него не получится уместиться здесь. Но он ведь может занять кровать? Чонгук обещает сам себе, что пустит папочку туда и даже не будет спорить. Вот только место на кровати малыша надо заслужить. 

В блоге публикуются три фотографии с подписью “Папочке не смотреть!” и  угрожающим смайликом. Он не может испортить сюрприз, не так. Всё должно оставаться в тайне до нужного момента. 

Папочка Тэхённи-хён: Обещаю, не смотрю.

Чонгук с трудом справляется с переполняющими его эмоциями, которые словно вот-вот польются из ушей. 

Они так давно не проводили время вместе, в тишине, за просмотром какой нибудь ерунды. Тэхён женат на своей работе, но Чонгук такой же, поэтому, если удаётся выкроить один день, они обязательно проводят его вдвоём. 

Чонгуку сейчас легче — каникулы дают ему время, чтобы каждый день нервировать папочку ещё сильнее, сокращая его и без того малое количество нервных клеток. 

— Нет! Ещё не готово! — Чонгук подскакивает к открывающейся двери, едва не поскальзывается на коврике, который всё время ездит под его весом туда-сюда, и выталкивает папочку наружу, показывая язык. — Я не готов! Стой там. Я позову. 

“Зефирные раскраски” 

Папочка обнаглел! Я сказал, что позову его, а он уже ломится в дверь! Скажите ему, чтобы ждал там! 

Чонгук теперь каждый второй пост посвящает Тэхёну, потому что больше не боится быть раскрытым. Наконец-то наступила свобода, которой он наслаждается вовсю, позволяя себе больше, чем раньше. 

Осталось последнее. Открыв шкаф с одеждой, Чонгук достаёт недавно купленные шорты с мелкими бантиками — кажется, он посетил десять магазинов и пять сайтов, чтобы найти свой размер. Они мягкие, приятно давят в бёдрах, стоит только пошевелиться. Ещё он надевает блузку, которую определил в домашние, на несколько размеров больше, чтобы не стесняла движений. 

Чонгук слышит тяжёлое дыхание за дверью. Тэхён ждёт. 

— Всё! Заходи! — он прыгает на кровать, смущённо утыкается носом в подушку и поднимает голову, только когда слышит родное “малыш”.  

Тэхён обхватывает его за талию, скользя руками по гладкой ткани блузки, садит между своих разведённых ног и утыкается лбом ему в плечо. Чонгук сглатывает. Сладость парфюма, смешанная со свежим сандаловым ароматом геля для душа, щекочет нёбо. Чонгуку тепло. По настоящему. Он в безопасности, с человеком, от которого у него больше нет тайн, с Тэхёном, что принимает в нём каждую черту, не пытаясь исправить. 

Сильно, жадно, собственнически он утаскивает малыша в кокон, который тот обустроил, на удивление без труда помещаясь между кроватью и рабочим столом, и не позволяет убежать от себя. 

Его малыш.

Его Чонгук. 

Который боялся самого страха. 

— Что будем смотреть? — Тэхён перебирает волосы на затылке Чонгука, пока второй рукой скользит под его шорты и сжимает бедро, оставляя красные отпечатки. Помечает. Снова. Чонгук распахивает рот в тихом стоне и утыкается носом между его ключиц. 

Папочку бы съесть.

Определённо. Искусать во всех местах, чтобы ни кусочка целого не осталось. 

— “Железный человек”, — сбивчиво шепчет Чонгук, едва дыша. Тёплые руки папочки будоражат его и заставляют думать о самом непристойном, что только может родиться в голове. 

— Хороший выбор, — хвалит Тэхён, и не думая напоминать о том, что они пересматривали этот фильм уже пять раз, а может, и больше. Если малыш хочет, то так и будет.

— Знаешь, может быть, мы… прервём мой регресс? Я… — Чонгук не в силах держать себя в руках, когда Тэхён перед ним такой расслабленный, а его медовая кожа блестит под искусственным светом настольных ламп; несколько оставшихся после душа капелек воды скатываются по шее и пропадают под тканью рубашки. 

Заразительно посмеиваясь, Тэхён прикрывает глаза и кивает.

— Не сегодня, но, может быть, завтра или послезавтра. Это долгий процесс. Мне важно, чтобы ты был в безопасности, — Тэхён поворачивает голову Чонгука за подбородок, чтобы они смотрели друг другу в глаза. 

— Так хочется, — не отступает Чонгук. Столько месяцев смотреть на папочку и не думать о чём-то непристойном было невозможно. Только Чонгук не признавался, разве что самому себе, как сильно он временами хотел, чтобы его взяли на любой поверхности в их доме. 

— Вижу, малыш, вижу, — Тэхён не дразнит, не придумывает, как отшутиться. Он видит это отчаянное желание, ощущает дрожь бедра под ладонью и не позволяет себе большего, прикусывая щёку изнутри. 

Малыш пахнет желанием. 

В глазах мольба о касаниях, не заботливых, а присваивающих его податливое тело. Он наблюдает за движением рук Тэхёна, затаив дыхание, когда во время заставки фильма тот приподнимает шорты и начинает наминать разогретые бёдра. Сильно. Властно. Собственнически. 

Чонгук спокоен, в моменте, где у них с Тэхёном есть маленький мир в этой комнате, где он принадлежит только ему, и никто не сможет прервать этот момент. 

— Папочка, — звучит в тишине. — Я рад, что ты со мной. 

— Всегда с тобой, — Тэхён целует его, впервые — в искусанные мягкие губы, с нажимом, так, что Чонгуку приходится раскрыть рот, чтобы жадно глотнуть воздуха. Он кусает в ответ, сглатывает слюну, стекающую в горло, и едва не хнычет от тянущего ощущения в животе — желания. Если Тэхён сейчас съест его целиком, он не будет против. Ожидание чего-то большего, чем ежедневные ритуальные поцелуи в лоб, оправдалось. Чонгук мог оттолкнуть, но не хотел прерывать и напоминать о правилах — послал их к чёрту. Всё, о чем он способен думать — Тэхён и его язык, который сплетается с его собственным, не давая ни секунды на передышку. Комнату заполняют звуки задушенных стонов. 

— Тэхён… — сквозь поцелуй Чонгук зовёт его, того, кого полюбил всем своим крохотным сердечком. 

— Да, Гуки, — Тэхён понимает. Это не малыш сейчас в его руках, а Чонгук. Его Чонгук. 

Понятый и принятый во всех его проявлениях. 

Любимый в уязвимости и желанный в дерзости. 

Тот, кем он хочет быть. 

Любящий. Не только папочку, но и Тэхёна. На первом месте всегда Тэхён.