зефирные раскраски

МАЛЕНЬКИЕ И БОЛЬШИЕ СТРАХИ

Чонгук выводит узоры на коже Тэхёна, лёжа у него на груди и вслушиваясь в мирное дыхание. Он ёжится от прохлады в комнате, но вставать, чтобы прикрыть окно, из которого тянет холодным воздухом, не хочется. Этим движением он может разбудить папочку и остановить то, чего ему так долго не хватало, упустить время, где Тэхён — только его. Не убегает на очередную встречу, чтобы вернуться поздно вечером, не засиживается допоздна в кабинете, обещая прийти и прочитать сказку, но вместо этого Чонгук находит его заснувшим в кипе бумаг. Встать сейчас и прервать эти минуты — наглость, которую Чонгук не может себе позволить. Урчание, когда Тэхён во сне прижимает его к себе, тихое-тихое. 

Сегодня Чонгука вызывают в школу, чтобы украсить для детей кабинет перед каникулами, провести классный час и пожелать им вернуться с новыми силами. Чонгук будет скучать. По их визгам, пока он настраивает проектор для презентации, по вопросам, которые они достают будто из бездонного сундучка и ждут, что у учителя точно найдутся ответы, по наглым, но полным раскаяния глазкам, что смотрят, не отрываясь, стоит лишь Чонгуку замолчать и не реагировать на шум в кабинете. 

Чонгук следит за тем, чтобы Тэхён не проснулся, пока он фотографирует, как его рука лежит на груди папочки, и отправляет это фото в блог с подписью: “Доброе утро! Надеюсь, вы не успели соскучиться. Извините, что пропал. Позавчера папочка так строго наказал меня… Но об этом в следующем посте”. 

У Чонгука хорошо развито периферийное зрение, поэтому он присматривает за Тэхёном каждый раз, когда собирается зайти на канал, чтобы напомнить аудитории, что он ещё жив и не думает оставлять свой маленький мир, который строил так долго, набирая подписчиков.

Чонгук улыбается, читая первые комментарии.

“Папочка у тебя такой большой!”

“Какую шалость придумал сегодня?”

“Если ничего в голову не идёт, мы можем помочь”.

“Поцелуй папочку от нас!”

“Малыш, мы скучали по тебе”.

От переизбытка этой необъятной любви, наполняющей его во время общения с аудиторией, Чонгука, кажется, вот-вот разорвёт. 

“А что за наказание было?” 

Чонгуку нужно больше времени, чтобы осмыслить вопрос и ответить, не выставляя папочку самодуром, манипулирующим своим малышом, ведь сам Чонгук так не считает. Он понимает, что Тэхён должен был убедиться, что Чонгук всё ещё хочет быть в этой динамике, что быть малышом — его естественное желание, а не привычка, от которой он был бы рад избавиться. И, возможно, его ежедневное брэтство посеяло в голове Тэхёна мысль о том, что Чон просто не в силах попросить о прекращении DDLB практик. 

Осталось это всё оформить в единую мысль, когда Чонгук сядет за пост. 

— Малыш, ты уже не спишь? — растрёпанный и заспанный Тэхён выглядит как плюшевый медведь, которого хочется сжать в объятиях и укусить за ухо, или вовсе съесть, не в состоянии себя остановить. 

Чонгук машинально блокирует телефон и падает лицом в грудь папочки, сворачивается клубком, будто целиком хочет на нём поместиться, спрятавшись от мира. 

— Только проснулся, — Чонгук изворачивается так, чтобы заглянуть в глаза Тэхёна. Не зная, куда деть руки, он сжимает грудные мышцы Тэхёна, сейчас расслабленные и мягкие. 

— Хорошо. Нам скоро выходить, — Тэхён всегда невзначай, но так правильно гладит его по спине, пуская по коже мурашки, на что Чонгук вытягивается, как кот. Щекотка — не его табу, но он уже месяц думает о том, что всегда может её туда добавить, чтобы каждый раз кричать стоп-слово и прятаться, когда папочка касается его чувствительных мест. 

— Мы можем ещё поваляться, — Чонгук не из тех, кто избегает работы, но, если выбирать между подготовкой класса и тем, чтобы понежиться с папочкой лишние пять минут, выбор становится очевидным.

— Если мы опоздаем, — Тэхён с привычной лёгкостью поднимает Чонгука, пропустив руки под мышками и, когда садится, опускает его к себе на колени, — директору это не понравится. 

Да к чёрту директора, к чёрту всех! 

— Ничего не будет за одно опоздание, — Чонгук болтает ногами в воздухе, всем весом давя на Тэхёна, чтобы тот даже не думал о том, чтобы подняться. 

— Вот какой пример ты подаёшь детям, — Тэхён качает головой, давя улыбку, но по его дрожащим плечам заметно, что он сдерживает смех. 

— Хороший пример! Никогда никого не ругал за опоздания, — Чонгук бьёт раскрытой ладонью по груди Тэхёна.

— Потрясающая педагогика.

— Зато честная.

— И ленивая.

— Я не ленивый, я стратегический.

Чонгук устраивается поудобнее, сильнее наваливаясь на Тэхёна.

— Пока ты сидишь, я выигрываю.

— Это не соревнование.

— Уже да.

Тэхён держался стоически, а Чонгук и не старался спровоцировать его специально. У него это всегда выходит от чистого сердца, без плана и подготовки. Поэтому, когда взгляд папочки тяжелеет, а его рука проскальзывает выше и застывает в волосах крепкой хваткой, Чонгук распахивает рот и сжимает ладони в кулачки, вытягиваясь по струнке.

— Мы же не будем сейчас… Нам пора идти, — в его голосе нет и намёка на раскаяние, это больше похоже на подначивание, и Чонгук не скрывает, как наслаждается этим. 

— Конечно, малыш, уже идём, — Тэхён даёт ему почувствовать силу, которой тот отдаётся без сопротивления. Иногда молчаливое давление — самый действенный способ. Чонгук и без постоянного щёлканья по носу знает, что, если папочка захочет, малыш сделает всё, как надо, стоит лишь на него правильно посмотреть. 

— Мы уже… опаздываем, — Чонгук откашливается, чтобы протолкнуть комок в горле и скинуть с плеч холодное напряжение. Взгляд бегает, лишь бы не задерживаться на чём-то конкретном, особенно — не смотреть в глаза папочки. Чон так и не научился выдерживать его. Хочется быстрее спрятаться, сбежать от приятного нарастающего страха. 

— Пока я лежу, ты выигрываешь, так ты сказал? — Тэхён одним чётким движением укладывает расслабленного Чонгука к себе на грудь, а затем садит на живот, глядя снизу вверх, любуясь ещё заспанным лицом малыша. Руки, медленно ползущие по его оголённым бёдрам, останавливаются, пальцы вдавливаются в мягкую кожу до красных следов.

Чонгук замирает, чтобы обуздать нарастающее смущение и, если получится, свести его на нет. Вот только каждый раз, когда папочка смотрит на него так пронзительно, почти не моргая, заглушить собственные ощущения выходит с трудом. Честно говоря, вообще не выходит. Тэхён знает: малыш не выдерживает игр в гляделки. Это идеальный способ пригвоздить его к месту и без лишних слов наблюдать, как он рассыпается на части, чтобы потом помочь ему собраться. 

— Ты всегда шуток не понимаешь? — Чонгук делает первую попытку перехватить инициативу. Тихий смех разряжает напряжение в груди, и по телу разносится тепло. 

Тэхён молчит. 

Опять. 

Чонгук уже готов врезать по его груди, закусать, защипать, столкнуть с кровати, чтобы он кубарем свалился на пол. К его сожалению, это тоже не сработает. 

Папочка умеет молчать громко, чтобы малыш сам раскаялся и пожалел об игре, в которой не сможет выиграть. 

Чонгук не хочет выигрывать, только отдаться, кинуться в тёплые ладони, которые наминают его бёдра, оставляя красные отпечатки, будто помечая. Как коты, которые оставляют свой запах на людях, топчась лапками по груди, так и Тэхён присваивает малыша. 

Его слова, его смех, улыбка, за которой всегда прячется новая идея для пакости — всё это принадлежит только Тэхёну, и он знает, поэтому бережёт то доверие, которое без давления и просьб было подарено ему. 

— Я знаю, — Тэхён позволяет пальцам подняться выше, останавливается в милиметре от ягодиц, когда Чонгук на нём замирает. — Может быть, в другой раз. У нас ещё будет время. 

Но пока Чонгук его малыш, он не может взять его. Тэхён видит границы дозволенного. Пока Чонгук в регрессе, он уязвим, пусть и сам отрицает это. 

— Когда? — Чонгук наконец смотрит ему в глаза, но не с вызовом, а с тихой просьбой, неозвученной, но понятной им обоим. 

— Когда мы будем готовы, — Тэхён шумно выдыхает и откидывает голову назад, на подушки. 

Мы.

Тэхён понимает состояние Чонгука лучше, чем он сам. Не торопит, не тянет на себя, не спрашивает, а ждёт, когда малыш придёт к нему, чтобы отдаться из своего желания, а не из чувства долга или нетерпения. 

*** 

Свет в классе вечно моргает. Сколько Чонгук ни ругался с рабочими, кроме замены ламп они не смогли ничего предложить. Ладно он — может умыться, когда в глазах уже рябит от мерцания, но дети постоянно трут глаза и часто переводят взгляд на окна, чтобы хоть немного снять напряжение. 

Запах сырого мела, свежей краски и сухих листьев пропитал собой каждый уголок класса. Чонгук ставит коробку с декором на преподавательский стол и поправляет рисунок, варварски приклеенный к столешнице на малярный скотч. 

На стенде с детскими художествами уже не осталось места, поэтому Чонгук на правах хозяина решил хранить их на столе, а когда и там место закончится, он придумает что-то ещё, но не выкинет и не откажется принимать. 

Тэхён прикрывает дверь, чтобы не привлекать лишних взглядов. Даже если педсостав уже догадывается об их с Чонгуком отношениях, здесь им не место и не время. 

Они не прячутся, но и не демонстрируют это.

— Что подготовил? — Тэхён останавливается возле трёх коробок и уже предвкушает тянущую боль в пояснице вечером. 

Чонгук здесь телом, но не мыслями. 

Он всё думает о блоге, о секрете, о том, что сам себя загнал в угол и теперь не знает, как оттуда выбраться, а всё потому, что страх быть непринятым въелся под кожу и не оставляет ни на день.

Чонгук не знает, что Тэхён давно его раскрыл. 

Не знает, что тот ждёт, когда ему снова доверятся. 

— Малыш? — Тэхён одной фразой разбивает стену, которой он отгородился от мира, зовёт туда, где безопасно. 

— М-м? — Чонгук мотает головой, будто мысли стали чем-то физически ощутимым и он пытается их разогнать, как назойливо жужжащих и жалящих насекомых. 

— Как думаешь, эта гирлянда из звёздочек хорошо будет смотреться на шторке? — Тэхён незаметно достал её. Попытки сместить фокус внимания и увлечь за собой Чонгука срабатывают лучше расспросов. “Всё хорошо?” или “Тебя что-то беспокоит?” ничего, кроме тревоги, в такой момент не вызовут, а это им не нужно. 

Чонгук растерян. Он часто думал о том, как ему повезло с Тэхёном. Тот за секунду считывает его переменчивые эмоции, замечает то, что он пытается скрыть, от усталости до потерянности. Может быть, у Тэхёна в глазах сканеры и он видит этот поток мыслей в его голове? Или у Чонгука всё опять на лице написано… Не получается у него маскироваться, не с этим мужчиной. 

Чонгук перехватывает руку Тэхёна и крепко сжимает чужие пальцы, держащие гирлянду, смотрит в глаза и выдыхает, чтобы сбить подступающую тревогу. Это ведь так легко — рассказать человеку, который всегда был на твоей стороне, о своём втором маленьком мире, поделиться новым фактом о себе и своей жизни, пустить туда, где никого до сих пор не было, потому что этот мир был создан для собственного спасения. Тэхён не спрашивает, видит, что что-то не так с его малышом, с его Чонгуком, ощущает эту мелкую дрожь в чужих руках и следит за его расширяющимися зрачками, но ни слова не произносит. 

Чонгук должен сам прийти к нему, доверившись. Тэхён ведь уже знает и совсем не сердится — все его мысли заняты переживаниями о малыше, о том, как Чонгук хранит эту тайну столько месяцев. 

— Да, они хорошо будут смотреться на шторке, — шум в ушах заставляет посмотреть в окно, потому что Чонгук путает его с начавшимся дождём, но на улице только птицы пытаются перекричать друг друга заливистым пением. 

Тэхён снова рядом. Не позволяет Чонгуку самостоятельно забраться на ученический стульчик, на который он встал, перед этим сняв обувь, чтобы не замарать сидушку. Малыш дрожит, но не от страха высоты, а от того, что, кажется, он падает и отказывается принять помощь. 

Терпение. Всё, что нужно сейчас Тэхёну в его ожидании — это терпение. Потому что вырвать Чонгука из этого состояния собственными руками, фразой “Я всё знаю” с каждым днём хочется всё больше. 

Наблюдать, как близкий человек сам себя сжирает уничижительными мыслями — тяжело, а когда у тебя есть лекарство от этого, становится просто невыносимо. 

“Я тебе верю!” — кричит про себя Тэхён, когда Чонгук на секунду поворачивается и их взгляды встречаются, и шёпотом добавляет: — Я рядом, всегда был и буду.

Между ними связь, которую не описать словами. Спрыгнув на пол, Чонгук бросает взгляд на дверь, проверяя, заперта ли она, и ластится к Тэхёну. Сладкий аромат сандала щекочет горло, а тёплая кожа согревает щёку. Тэхён не отталкивает, наоборот — будто пытается забрать себе каждый повод для переживания, защитить Чонгука от него самого, показать, что он не один и никогда не будет один. 

После трёх часов, порезанного о картон пальчика и затёкших ног приятная усталость опускается на плечи, но это того стоило. Завтра, когда детки придут в кабинет в последний день перед каникулами, они увидят, что здесь их всегда будут ждать. Чонгук засовывает в рот Тэхёна сэндвич, который взял с собой, с настойчивым “Жуй”, и прикорнув у папочки на плече, вцепляется в его ногу. Это уже рефлекс. Так тревога отступает быстрее, будто боится одного только присутствия Тэхёна. 

— Малыш, — тот не зовёт, просто напоминает о своём присутствии. 

— Я должен тебе сказать… 

Чонгук не спит; голова тяжелая от переполняющих её мыслей. Он слишком отчётливо ощущает себя, окружающие его предметы и то, что собирается сделать. 

Тэхёну невозможно не доверять. 

— Не должен, но ты можешь, если хочешь, — Тэхён знает, что за этим “должен” скрываются сожаление, страх и отчаяние. 

— Тэхён, — чуть слышно шепчет Чонгук, шмыгая носом, будто вот-вот заплачет от бессилия. 

— Ну-ну, мы сейчас тут всё затопим, — Тэхён берёт его лицо в ладони и вытирает горошины слёз с раскрасневшихся щёк. Плевать, уже плевать, если кто-то зайдёт и увидит их в таком положении. 

Но что-то Тэхёну подсказывает, что в семь вечера здесь остались только учителя, у которых полно своих забот. Последнее, чем они хотели бы заниматься под конец рабочего дня — выискивать парочку, спрятавшуюся в кабинете начального класса. 

— Дурак! — жмурится Чонгук. Он уже не может разделять эмоции, смех и слёзы смешались в одно, и чтобы его наконец отпустило, нужно просто сказать вслух то, что не даёт ему дышать вот уже долгие месяцы. 

— Хорошо, я дурак, — Тэхён не спорит, но и не отпускает, словами и действиями давая понять: “Я здесь, я не бегу”. 

Это дрожание в горле всегда было у Чонгука, но сейчас оно другое. 

Слова.

Слова.

Слова. 

Нет правильных, нет подходящих. Иногда нужно просто сказать то, что хочешь, не пытаясь предсказать чужую реакцию, чтобы освободиться. Не ради ответа, а ради себя. 

И Чонгук готов сделать этот шаг, в бездну или в родные руки — вмиг становится не важно. Всё окружение словно сжимается до размера атома, готовое вот-вот взорваться.