зефирные раскраски

ТОСКА И ПРИНЯТИЕ

Чонгук весь день чувствовал себя как на иголках. Тянулся к телефону по инерции и каждый раз, будто песню, которая уже раздражает, но кроме неё в плеере ничего нет, повторял про себя: “Сегодня без папочки”. Сегодня он предоставлен сам себе до позднего вечера, пока часы не обновятся и не наступит новый день. Тэхён всё ещё на связи. Он ответит, если не сразу, то через пару минут, поддержит и выслушает рассказ о том, что сегодня у Чонгука самый неугомонный класс, подбодрит и напишет всегда такое приятное: “Я рядом”, даже даст пару советов по воспитанию, но не как папочка, а как любимый человек. 

В классе, как и всегда, светло, солнце льётся сквозь жалюзи и ложится на парты в полной тишине, потому что у детей сейчас обед. Чонгук вслушивается в биение собственного сердца и пытается обуздать тоску по состоянию малыша. Потому что это его поле — на нём он чувствует себя в безопасности, защищенным от всего мира. Если он не может быть уязвимым на работе, он может быть таким хотя бы в мимолётных разговорах с Тэхёном в перерывах или на перемене. 

Чонгук нуждается. 

Нуждается в ощущении своего регресса, в постоянном напоминании, что у него есть кто-то выше и старше, сильнее, чтобы рядом с ним можно было быть слабым, чтобы позволить себе скинуть ответственность, лежащую у него на плечах, пока здесь он учитель, и переключиться с “Я помогу каждому” на “Мне самому нужна помощь”. Он даже в полной мере не осознаёт, как срабатывает этот механизм, когда в диалоге с коллегами, защищаясь от уроков, которые на него хотят повесить, он словно обрастает бронёй, а Тэхён может сбросить её за секунду одним только сообщением, коротким, но ёмким: “Папочка тобой сегодня очень доволен”.

Это ощущается как кислород, наполняющий лёгкие после того, как ты вынырнул из воды и жадно хватаешь воздух губами. Это состояние, когда когда тебе позволяют проявляться и знают, что делать, а не бегут от фразы: «Папочка, пожалуйста, побудь рядом», когда забирают всю усталость лишь бережным поглаживанием по голове, усаживают на колени и стирают с щёк слёзы, не пользуясь твоей уязвимостью. Это состояние так вросло в Чонгука, что он словно сам стал им. Это не роль и даже не игра — он просто не может взять и отключить в себе «малыша», потому что это часть его, неподдельная и уязвимая, робко прячущаяся и видимая лишь одному Тэхёну. 

Так он может сказать: “Я доверяю тебе”, “Я люблю тебя”, “Это и есть я”.

Регресс — как безопасное место, в котором он может показывать свои эмоции, не скрываясь за маской. Регресс — то, что дарит ему успокоение, возможность наконец-то почувствовать себя цельным. Оно не воспитано в нём, не придумано на основе образов из книг или фильмов. Оно пряталось внутри него, потому что Чонгук не был в безопасности, а его нервная система оставалась в состоянии боеготовности, но с появлением Тэхёна всё изменилось.

Это не игра, а забота о себе, возможность быть тем, кем хочешь. Не искать причины, почему твои желания могут отличаться от желаний большинства, не резать себя наживую мыслями о том, почему так тяжело найти человека, который примет все твои проявления, а значит, и тебя самого, какой ты есть; отпустить то, что было воспитано в тебе семьёй, школой и обществом в целом, и просто жить, чувствовать так, как хочешь и можешь.

Чонгук ещё до знакомства с Тэхёном принял своё “я”, перестав от него убегать. Стоило ему на секунду затосковать, как он устраивал разгрузочные вечера, чтобы порадовать ту часть себя, которая нуждается в заботе и не замолкает, требуя внимания. 

Уже в своей съемной квартире он вечерами открывал окна, раскладывал перед собой раскраски и вытаскивал атласные ленточки из пенала, обвешанного металлическими значками, стучащими друг о друга каждый раз, когда Чонгук касался их руками. Вплетая в волосы мягкие цветные ленты, он вслушивался в мелодию на фоне, льющуюся из колонок. Следом он обвязывал запястья и ещё одной лентой — шею, обязательно с крупным бантом, чтобы была возможность его не только осознать, но и почувствовать, касаясь между делом. 

Чонгук никогда не оставался один. Он всегда был у себя, даже если в какой-то момент происходящее казалось ему самообманом, и слёзы капали на только что раскрашенный костюме Железного Человека. 

Он уже оставался без папочки, но этот раз всё иначе. Чонгук понимает, что это скоро закончится и он утонет в родных руках, которые каждый раз ловят его, как в первый, не позволяя упасть, но и не заставляя подниматься. 

Сейчас он не лишён главного — Тэхёна. Он там бегает от встречи к встрече, в перерывах глотая горький кофе, слушая и запоминая слова людей, в которые не хочется вникать, но профессия обязывает. Он на связи, даже когда кажется, что занят, что и свободной секунды не найдётся, чтобы написать пару сообщений. Но они приходят. Чонгук ждёт их как сигнала, что всё в порядке, что его не оставили, — не как малыша, а как человека, которому десятки раз в сонном бреду шептали слова любви. 

Папочка-Тэхённи-Хён: Сегодня заеду за твоим любимым горячим шоколадом и молоком. Какао тоже не забуду. 

Скриншот сообщения с замазанным никнеймом отправителя появляется в блоге с подписью, от которой сладко во рту, будто Чонгук только что разгрыз рафинад.

Зефирные раскраски: “Папочка рядом”.

Чонгук уже не ждёт реакций, не так скоро. Раньше он мог не считать время, обновляя страницу канала, но это время прошло. Запал на первых порах перерос в тихое ожидание, в котором он не зависел от чужой реакции, потому что единственно значимой для него стала реакция Тэхёна. Вся его печаль, тоска и любовь в миг развернулись к одному человеку, и всё вокруг сжималось до тех пор, пока не превратилось лишь в фон. 

И это его главный стоп-кран — страх реакции, который он сам себе внушил. Что, если Тэхён разочаруется в нём из-за того, что, казалось бы, самый близкий человек скрывает такую мелочь, как блог? Пускает к себе в мысли, но не в душу, прячется по углам, будто эта тайна того стоит… 

Чонгук сжимает в руках телефон, вдавливая пальцы в экран. Не здесь, не сейчас. Стук сердца сбивается, оно заходится в бешеном ритме, бьется как будто в горле, мешая дышать. Чонгук не сразу замечает, что дети затихли. и всё их внимание обращено к нему, пока он борется с собственными домыслами. Чонгук не из тех, кто будет показывать эмоции и слабости на людях, но иногда они просто сильнее него. Собственное дыхание становится слишком громким, мыслей, сжирающих заживо, слишком много… Но из этого состояния вырывает тихий девичий голос и рисунок, который ложится на стол рядом с его рукой. 

— Учитель Чон, это вы! — Сон Иль тычет пальцем в рисунок, где у Чонгука странно большая голова, огромные зелёные глаза — по крайней мере, там, где они должны быть, два кружка, нарисованных зелёным карандашом, — а на голове множество чёрточек. Наверное, волосы, и… ободок с бантиками? 

— Ободок? — Чонгук не ругается, скорее приятно удивлён этой детали.

— Да-да! Вам очень идёт, скажите? — голос Сон Иль всегда спокойный. Даже когда она пытается кричать, он не звенит, а льётся по классу, забирая себе больше пространства. 

Чонгук приходит в себя не сразу. В первую очередь он нужен детям, а уж потом себе со своими переживаниями и Тэхёну, который будет ждать его дома, чтобы спросить, как он себя чувствует. 

И Чонгук, как никто другой, всегда читал это в их глазах безо всяких слов. Он чувствует, когда в классе портится настроение, потому что дети очень остро реагируют на его “отсутствие”, видит на их лицах волнение. Он не должен заставлять маленьких людей переживать, за себя уж точно. 

— Я могу забрать его себе? — и у Чонгука внутри словно что-то встаёт на своё место. Он делает то же самое, что Тэхён делает по отношению к нему: не уходит, не избегает, не отшучивается и не переводит тему, бросив ожидаемое от учителей “Очень хорошо получилось” или “Ты молодец”. Он принимает то, что ему дают, потому что для него это действительно ценно. 

— Конечно! Я рисовала это для вас! — Сон Иль не пытается скрыть блеска в глазах и сдержать улыбку, от которой словно светится всё её маленькое лицо. Она даже подпрыгивает на месте, когда возвращается обратно за парту, и заражает Чонгука той радостью, что приходит на место тоске.

Что-то будто щёлкает у него в голове во второй раз. Сон Иль не притворяется, в свои семь лет она вряд ли хорошо это умеет, поэтому её эмоции многим взрослым тяжело обуздать и понять, но принять их или нет, зависит как раз таки от них.

И Чонгук принимает. Он не может предугадать её реакцию, но этого и не требуется. 

***

Потребности Чонгука не делают его хуже. Возможно, они отличают его от других людей, но он не сломан. Он позволяет быть себе собой. 

Он не изменяет себе и не пытается себя переделать, и Тэхён этого тоже не делает. Вот только когда он не может написать привычное: “Папочка, ваш малыш очень скучает”, это будто режет его изнутри. Такое наказание не про лишение даже, а про то, чтобы дать Чонгуку определиться, действительно ли ему нужно в отношениях с Тэхёном тематическое взаимодействие, действительно ли он подчиняется до сих пор потому, что искренне этого хочет, а не потому, что от него этого ждут. Не жертвует ли он своими желаниями в угоду привычке, хочет ли всё ещё, чтобы Тэхён был его папочкой, а не просто человеком рядом. 

Тэхён этого не говорил, но Чонгук и без слов понял, в чём смысл сегодняшнего его отсутствия. Не чтобы показать силу, а чтобы дать выбор.

Когда он приходит домой и просто сидит рядом с Тэхёном, а тот рассказывает, как прошёл день, и затем мягко усаживает к себе на колени, позволяя утонуть в тёплых объятиях, Чонгук делает выбор быть с тем кто его принимает. 

Даже когда его непослушание уже не похоже на игру, когда он забывается и заигрывается, позволяя себе слова, которые не должны были быть сказаны, но из-за переизбытка эмоций неосознанно вылетели из его рта, Тэхён всё равно остаётся рядом, и от этого осознания у Чонгука ком встаёт в горле, а нижняя губа начинает мелко дрожать. 

Ветер срывает слёзы со щёк, лаская прохладными касаниями покрасневшую кожу.

— Папочка, — шепчет Чонгук, представляя, как тонет в его руках, утыкаясь лбом и носом в тёплую грудь. — Ваш малыш нуждается в вас. 

Это минутная слабость, которую только Тэхён умеет принимать и направлять правильно, не позволяя провалиться в мешанину из неприятных мыслей. 

Не сразу, но через пару минут, возле крыльца, Чонгук улавливает знакомый аромат парфюма и по инерции разворачивается на пятках, чтобы бессознательно упасть в заботливые руки и громко шмыгнуть носом. 

— Я скучал, — Чонгук больше ничего не говорит, а Тэхён не спрашивает, подхватывает обмякшее тело, кладёт подбородок на макушку и слушает сбившееся дыхание. 

— Я тоже. Я тоже, малыш, — говорит он, без объяснений и просьб остановить наказание. Не ждёт, упиваясь властью, когда Чонгук рассыплется перед ним в извинениях, признавая вину, не торопит и ни о чём не спрашивает, позволяя тишине и своему присутствию забрать у малыша всю боль, которая накопилась за день. 

— Я ваш малыш, — голос всё так же дрожит, а слёзы не прекращаются. Чонгук повторяет это столько раз, сколько ему требуется, чтобы слова стали не просто звуком, а чем-то более осязаемым. 

— Всегда, — Тэхён умеет говорить кратко, когда нужно. 

Всегда.

— Больше не будет таких наказаний? Ну, знаешь, когда ты — не мой папочка? — Чонгук шмыгает носом, успокаиваясь в умиротворяющей тишине. 

Тэхён не думает о людях, проходящих мимо — они его беспокоят в последнюю очередь. Ведь есть кое-кто важнее, кто весь день ждал этой минуты и сейчас собирает себя по кусочкам, пока он рядом. 

— Ты ведь понял, — Тэхён убирает влажную прядь со лба Чонгука, едва касаясь. — Это мне было нужно, чтобы ты сам выбрал наш формат отношений, а не из-за того, что я тебя заставил или ты так привык. За этот день ты мог понять, что больше не хочешь быть малышом, но понял обратное. Я всё думал, ты просто не знаешь, как мне сказать, что такой формат отношений больше не для тебя, поэтому я сделал шаг назад, не помогая, не направляя, отпустил и дал выбор. 

В тишине, которую они сами вокруг себя создали, Чонгук готов заснуть прямо сейчас, стоя, в руках, которые его держат.