зефирные раскраски

СЛАДОСТИ ИЛИ ГАДОСТИ?

Чонгук кутается в пушистое одеяло, стискивает Спайки, как будто выжимая из него последние соки, крутит его в руках, зажимает под грудью и даже кусает его, слюнявя уши. Он не может контролировать приступы нежности с самого утра, когда ещё не совсем проснулся. Тэхён выносит их стоически, как и сейчас, когда сидит на краю кровати и треплет малыша за ногу, чтобы тот наконец-то проснулся. У него сегодня выходной, но ведь это не повод проваляться весь день в кровати. 

Тэхён всё ещё думает, пока смотрит на его взлохмаченные волосы, торчащие в разные стороны, помятое от долгого сна лицо и слушает мерное дыхание. Чонгук борется с пробуждением и тихо стонет: “Ещё пять минуточек”.

Почему он не рассказал о канале? Почему сейчас держит его в тайне? Ведь там, в постах, Тэхён не увидел ничего, что могло быть скрыто по веской причине. Только ежедневные заметки, отчёты об их с Тэхёном прогулках, ворчливые и плаксивые замечания, особенно после вчерашнего задания с раскрасками. Тэхён никогда не смотрел на Чонгука со стороны, но здесь пришлось, и он влюбился в этого мальчишку заново, с новой силой. Его яркие эмоции, похожие на переменчивый ветер — то, что разжигает в Тэхёне давно забытые чувства. До встречи с Чонгуком он и не верил, что сможет полюбить так беззаветно. 

— Ну, и что ты тут сидишь? Дышишь у меня над ухом… — Чонгук выглядывает из-под одеяла, наполовину закрывающего его лицо, и сонно моргает. Его желание накинуться на папочку и искусать во всех местах растёт в геометрической прогрессии.  

Вот же… мелкая заноза. 

Совершенно неисправимый. 

Тэхён резко подаётся вперёд, нависает над ним, заковывая в клетку из рук, впивается взглядом в ореховые глаза. Рука с выступающими венами так близко к лицу Чонгука, что он может вдохнуть запах кожи, слегка солёной, и цитрусового геля для душа. Шумно сглотнув, он не выдерживает и вгрызается зубами в мягкую плоть, присасываясь губами. А когда не видит сопротивления, не слышит сладких для ушей возмущений и угроз, что ему, мол, сейчас задницу надерут, обиженно отпускает, не забыв поцеловать место незапланированной атаки. 

Это обидно, вообще-то — что его утреннюю провокацию так легко испортили невозмутимостью, отсутствием даже тени эмоций на лице, продолжая держать его на месте. 

— Ах ты! Вот как, ах вот оно как! — бессвязно выпаливает Чонгук. — Я его укусил, а он…  

Он не умеет справляться с отсутствием реакции на его выходки, так и не научился этого делать. Для него спокойствие равно безразличие, и обида уже поселилась в его голове, медленно, но верно пускает корни, расползаясь по всему телу. Резко отвернувшись в сторону, Чонгук демонстративно дуется, напрягаясь каждой клеточкой тела. 

Но следующая фраза, произнесенная тихим голосом и мягким тоном, вынуждает его испуганно повернуться. 

— Смотри мне в глаза. 

Чонгук хочет понять, чем закончится игра, потому что его плавит от этого тяжёлого взгляда. Он не знает, куда себя деть, пока Тэхён продолжает молчать и опалять горячим дыханием щёку — настолько он близко. 

— Папочка? — наконец не выдерживает тишины Чонгук, чувствуя прокатившуюся по телу дрожь. 

— Да, малыш. 

— Тебе было больно, что я тебя укусил? — Чонгук не любит молчание, не такое. Он хочет поскорее сменить его бессмысленными разговорами, лишь бы это давление, с которым не получается совладать, прекратилось. 

— Почему, очень даже понравилось. А ещё нравится, как ты сейчас дрожишь подо мной, как твоё дыхание учащается, будто ждёшь, что я накинусь на тебя. Ты очарователен, когда боишься. 

Тэхён даже не пытается скрывать, что эти многозначительные долгие паузы, взгляды, пригвождающие малыша к месту, чтобы можно было видеть, как он явно хочет победить, но всё равно сдаётся — всё это игра. Он принимает условия, по которым играет Чонгук, и отвечает ему соответственно. 

Это заканчивается так же быстро, как началось. Тэхён оставляет мокрый поцелуй на лбу Чонгука и наконец выпрямляется, не забыв пощекотать выглянувшую из-под одеяла пяточку. Чонгук терпеть не может щекотку. Не до такой степени, чтобы добавить её в свой маленький список “ни за что и никогда”, но достаточно, чтобы сердито зыркнуть на папочку, пряча ножку под одеяло. 

— Ну нет, ну пожалуйста, — хнычет Чонгук, пытаясь отползти к стене, как гусеница. — Не надо! 

— Тогда вставай, — Тэхён сам следует приказу и поднимается. Ему всё тяжелее уместиться в крохотной комнате Чонгука, которую тот проектировал самостоятельно от мебели до ковриков, практически не оставив в ней и намёка на свободное пространство. Около кровати сразу столик, ещё один, потому что в кровать встроено рабочее место, без которого, по словам Чонгука, ну никуда. Столик обязательно нужен, как и пуфик в виде мордочки кролика возле двери, очень нужны ночники, свисающие с потолка, и куда же, скажите, в жизни без корзинки под игрушки? В ней уже не только игрушки, но и носки с трусами, которые малыш обещал убрать, когда появится время. С обещания прошло уже две недели, но Тэхён терпеливо ждёт. Не во всё же ему тыкать Чонгука носом, как нашкодившего щенка. 

*** 

 Зефирные раскраски

“Папочка меня разбудил в восемь утра, но я его за это укусил!” 

Чонгук быстро печатает пост, пока в горле першит от вкуса новой мятной пасты. Проверяет уведомления, вытирая влажное лицо полотенцем, и блокирует телефон, когда надевает тапочки с мордочками овечек. Он и Тэхёну купил такие же, но пока ни разу не видел его в них. На это хочется обидеться, хлопнуть дверью и, насупившись, спрятаться в комнате. 

У Чонгука множество причин вести себя так, будто вчера ему только исполнилось пять лет — ребячливо и инфантильно, игнорируя все рамки, навязанные ему обществом, пробивая и ломая их собственным искренним желанием. 

Чонгук никогда не мог позволить себе это в сознательном возрасте. Сейчас ему двадцать три, и до знакомства с Тэхёном он знал только о правилах, которые словно оставляли на языке кислый, неприятный привкус. К чему-то он просто привык — вставать в университет в восемь утра, не пропуская ни дня, досиживать последнюю пару, с трудом держа тяжелое от усталости, будто свинцовое тело в вертикальном положении. Привык до глубокой ночи под светом ламп, освещающих небольшую комнату в родительском доме, читать конспекты, пока глаза не начнут слезиться. Привык работать без устали и в постоянном стрессе, мучась от головных болей, но принимать это состояние за единственно возможное и правильное. Привык бежать от собственных чувств в работу или учёбу — только так Чонгук мог чувствовать жизнь в полной мере. До знакомства с Тэхёном просто лежать и дурачиться уже, казалось, всё равно, что быть мёртвым. 

И сейчас, когда Тэхён смотрит на него ласково, почти влюблённо, пока Чонгук выходит из ванной, улыбается самой яркой улыбкой из всех и кивает на приготовленный завтрак, Чонгук готов разорваться на мириады кусочков от избытка счастья. Он никогда не чувствовал себя лучше. 

— Сегодня у нас будет с тобой игра, — Тэхён придвигает тарелку с кашей ближе к Чонгуку, неотрывно следя за его реакцией. — Сегодня наш последний выходной, поэтому я бы хотел, чтобы мы провели его вместе. Если, конечно, у тебя нет планов. 

Чонгук слушает это с раскрытым ртом. Первое желание — треснуть папочку по голове, чтобы мозги на место встали. Когда это он имел что-то против того, чтобы провести время вместе?! 

— Ты сейчас договоришься, и я обоссу твои тапки, — Чонгук без зазрения совести напоминает об их последней “игре”. 

— Ты неисправим, — качает головой Тэхён, но замечаний не делает. — Так вот, сегодня мы поиграем в горячо-холодно. Надеюсь, правила тебе знакомы. А чтобы у тебя был стимул, в качестве жертвы я выбрал Спайки. 

У Чонгука глаза на лоб лезут. От возмущения его трясёт, а все слова моментально вылетают из головы. Как он посмел украсть Спайки?! Да ещё и спрятать! Это возмутительно! Чонгук готов взорваться тирадой самых нелестных слов за то, что Тэхён покусился на святое. Его антистресс тяжёлыми вечерами, его тёплое, пушистое чудо…

— Вор, — насупившись, Чонгук толкает в рот ложку с кашей и демонстративно жуёт, не сводя глаз с Тэхёна. Если бы взглядом можно было воспламенить, от него уже осталась бы только горстка пепла. 

— Значит, играть ты будешь, — снова контратака, и Чонгук в пролёте. Тэхён победно улыбается, спокойный и уверенный, как всегда. 

— Спайки неприкосновенен! Ты не можешь, ты… Да ты… — Чонгук практически давится кашей. 

Тэхён смотрит на него с недобрым прищуром, будто собирается предложить что-то ещё более ужасное. 

— Ещё слово... — шёпот куда хуже крика. На щеках Тэхёна выступают желваки. Его невозмутимость явно дала трещину. 

Чонгук ещё помнит, как за одну такую словесную перепалку его схватили за ухо и потащили в сторону клетки, швырнули на коврик перед ней и протянули пугающее: “Заползай”. 

Клетка используется в крайних случаях, когда наглость Чонгука никак не выходит усмирить. И чем больше Тэхён пытается его отчитать, тем рьяней он сопротивляется, позволяя себе всё более резкие ответы. Не может, как ни учил себя, не может вовремя остановиться, потому что страх не перестаёт возбуждать до такой степени, что ладошки потеют, и все мышцы словно вибрируют от нетерпения. 

— Так, значит, “горячо-холодно”? — ловко перехватывает инициативу Чонгук, чтобы не доводить ситуацию до момента, когда повернуть её в свою пользу уже не получится. 

— Да. Я положил тебе в спальне всё для подготовки, — Тэхён впервые за долгие две недели не скрывает своего предвкушения и той предвкушающей ухмылки, при виде которой у Чонгука сердце заходится в бешеном ритме.

Что-то тут определённо не так.

Подвох лежит на поверхности, но Чонгук никак не может сообразить, в чём тот заключается. Не помогает сосредоточиться ни сладкое какао, которое он пьёт из фарфоровой кружки в виде мордочки кота, ни кусок шоколада, лежащий рядом на блюдце. 

Папочка никогда не устраивает игры просто так. Вернее, они всегда с загвоздкой. Чонгук уже собирал с пола игрушки, которые разбросал за день, зубами, без помощи рук, раскрашивал раскраски, в ожидании изводя себя воздержанием, и рассказывал стихи, которые учил весь вечер с… Впрочем, это не так важно. 

Чонгук ждёт подсказку, но в глазах Тэхёна пустота. Не такая, что хочется подскочить с места, убежать и спрятаться в комнате, а распаляющая. От неё хочется узнать, что же сегодня для него приготовили. 

*** 

Чонгук вертит в руках анальную пробку с ушками кролика, закусив щёку изнутри. Он ожидал чего угодно — повязки на глаза, ленты, чтобы связать ножки и ходить или ползти было тяжелее, даже ошейника, который на него давно не надевали. Анальную пробку он не рассматривал, но теперь это кажется настолько очевидным, что Чонгук чувствует себя глупым несмышлённым малышом. Папочка всегда на два шага впереди. 

Смазка заботливо оставлена рядом. Чонгук с любопытством открывает тюбик и принюхивается. Клубничка… Подцепив прозрачную тягучую каплю пальцем, он пихает его в рот и тут же протяжно мычит от сладости на языке. 

Папочка никогда не наблюдает за тем, как Чонгук растягивается, как стонет, уткнувшись в подушку, как его ножки начинают трястись от ощущения подступающего оргазма. Тэхён только целует его в лоб, пускает к себе на колени, осыпая поцелуями взъерошенную макушку, даже может укусить за холодный вечерами нос, но большего себе не позволяет. Его малыш должен в полной мере почувствовать возрастную регрессию. Тэхён делает всё для этого, и даже больше. Чонгук знает — он в безопасности. 

Откинувшись на простынях, Чонгук подтягивает к себе ноги, выливает смазку в ладошку и делает первый, пробный заход пальцем, на одну фалангу. Он скулит, прижимаясь горячей щекой к подушке, вцепляется в неё свободной рукой и подаётся бёдрами вперёд, насаживаясь уже на два пальца. Попытка не увлекаться заканчивается провалом. Когда Чонгук, вспотевший и взъерошенный, с прерывистым дыханием позволяет себе протяжный жалобный стон, его прерывают коротким стуком в дверь.

— Малыш, ты заигрался? Быстро ко мне! — мягко требует Тэхён. Он никогда не кричит, не повышает голоса, но даже в этой, казалось бы, мягкой просьбе угроза считывается за секунды. 

— Ещё минуту, папочка… — смаргивая горячие слёзы, умоляюще тянет Чонгук. Голос его выдаёт. Взять его под контроль, как и все обрушившиеся на тело ощущения, из-за перевозбуждения выходит с трудом. Чонгук и не заметил, как одними только лишь пальцами довёл себя до грани. Он не может выйти к папочке со вставшим за такое незначительное время членом, потому что в ту же секунду сгорит со стыда. 

Чонгук нуждается во внимании, нуждается в играх, в ласке, которой одаривает его Тэхён, словно пряча от всего мира в кармашек.    

— Малыш, ты справляешься? Скажи, если нет. Мы придумаем другую игру, — голос Тэхёна звучит обеспокоенно. Лучше бы он ругался. Тогда шансов быстрее закончить было бы больше. 

— Выйду когда захочу, — провокация всегда слетает с языка непринужденно и естественно. Для Чонгука раздраконить папочку, выбив его из колеи, разрушив планы — всё равно, что дышать. Тэхён с ним как по минному полю ходит, но никогда Чонгук не слышал, что он недоволен этим и хочет, чтобы его малыш прекратил. 

— Вставь в себя пробку. Это приказ. 

“Это приказ”. Папочка практически никогда не использует такую формулировку. Это точка невозврата, возможность действительно нарваться на наказание, если ослушаешься. Дыхание окончательно сбивается от чувства предвкушения, столь яркого, что его можно попробовать на вкус, о него можно порезаться. 

Чонгук переступает грань бессознательно, но наслаждается последствиями.