зефирные раскраски
ЩЕНОК ЗАМЕТАЮЩИЙ СЛЕДЫ
Чонгук копошится недолго. Забегая в комнату, он практически сразу поскальзывается на коврике в форме морды белого медведя с розовыми ушками, и падает попой на такой же медвежий пуфик с тихим “Ой!”. Так и расшибиться можно. Чонгук мотает головой, чтобы прийти в себя после неожиданного падения. Если бы он расшиб себе подбородок, папочка бы точно не обрадовался — начал бы причитать о его неуклюжести, о том, что нужно смотреть под ноги, а не бежать сломя голову. Чонгук и сам повторяет это детям на переменах, когда они несутся по коридору, а он только и успевает их ловить, расставляя руки в стороны.
Восковые карандаши лежат в тумбе рядом с кроватью, на которой, как и всегда, валяется Спайки — плюшевая игрушка, с которой Чонгуку всегда засыпается спокойней. Спайки чего только не пережил: его и швыряли во сне, и кусали, и зажимали промеж ног, пачкая ворс тягучей смазкой… Если эти пятна не застирать сразу, встанет колом и потом придётся стирать игрушку целиком.
Чонгук наконец находит картонную коробочку, уже всю потрескавшуюся — настолько часто ей пользовались, в которой лежат двадцать четыре восковых карандаша. Тэхён покупает ему практически всё, на что малыш ткнёт пальцем. Вот с раскрасками беда — в плетёной корзинке с бантиком на месте заклёпки их целая куча: с героями “Marvel”, с Бэтменом и завалялись даже с животными. Чонгук долго не думает, потому что Тэхён, работая агентом по недвижимости, может вернуться в любой момент и будет по меньшей мере недоволен тем, что малыш так легкомысленно относится к его приказам.
Оставив раскраски в прихожей на тёплом, щекочущем босые ноги коврике, Чонгук находит миску с принтом-косточкой, уже наполненную водой из фильтра. Он ставит её подле себя, опускается на колени, резко поднимает голову и останавливает взгляд на входной двери.
Всё это время сквозняк, гуляющий по квартире, задувает под футболку и щекочет в нежных чувствительных местах, отчего Чонгук морщится.
Сначала он смотрит на миску с недоверием. Это ему придётся каждый раз отползать и буквально лакать. Нормально не напьёшься, но выхода нет — он и так гадил папочке последнюю неделю раз через раз: то в кабинете его случайно запрёт, то свет в ванной выключит, то разбросает детальки “Лего” по ковру, пока собирает домик в стиле средневекового Китая. Чонгук не нарочно, вернее, не всегда нарочно, просто у него характер такой, с которым смог совладать только Тэхён.
Поэтому сегодня нужно хотя бы немного постараться, чтобы Тэхён не сорвался, как в последний раз, надрав ему задницу и не только. Однако от одной мысли о возможности быть поставленным на место и брошенным на пол, как нашкодивший щенок, щёки вспыхивают приятной теплотой, разливающейся от них по всему телу, а по коже разбегаются мурашки.
Чонгук листает раскраску, склонившись над ней и подогнув ноги под себя. Кажется, уже всё раскрашено — первая страница с Капитаном Америкой, вторая с Железным Человеком, третья с Чёрной вдовой, пятая с Алой Ведьмой… Тоскливо вздыхая, он доходит практически до конца и взвизгивает, увидев чистенького, нетронутого Ракету.
Телефон пришлось оставить в комнате, потому что между заданиями для малыша Тэхён уточнил одну важную деталь: “Щенки не разговаривают и не умеют переписываться”. Хотелось ответить что-то саркастично-язвительное, вроде “По себе судите?”, но в последний момент Чонгуку не хватило смелости. Страх, лишающий всякого рассудка, взял верх над его бесконтрольным телом.
***
Чонгук так и не смог найти себя в беспрекословном подчинении, не смог перевоспитаться, сколько ни пытался. Они даже проводили эксперимент, в котором Чонгук должен был весь день воздерживаться от своей строптивости, закопать это всё глубоко внутри и позволить папочке командовать собой весь день без попыток отстоять позиции. Он сам это предложил, и всё получилось, но паршиво настолько, что малыш расплакался под конец дня.
— Я вам нужен только как кукла для секса, насадка для члена! Послушный маленький Гуки, которому и вдохнуть в этом доме нельзя! Мальчик на побегушках — таким вы хотите меня видеть?!
Тэхён вытирал крупные слёзы с его покрасневших щёк рукавом домашней рубашки, не пытаясь пресечь поток слов, который, по его расчётам, через пару минут дошёл бы до прямых оскорблений: “Ты козёл и мудак!”. Тэхён честно ждал, но ничего подобного не услышал. Прижав к себе дрожащее тело, уставшее после эмоционального всплеска, он мягко поцеловал Чонгука в макушку.
— Больше не будет экспериментов? “Давайте я попробую сегодня не брэтовать”. А оно вот как получилось... Твоё поведение никогда не было для меня проблемой и не будет. Я никогда не пытался и не попытаюсь тебя перевоспитать. Ты такой, какой есть, замечательный во всём.
***
Чонгук нервно покусывает кончик карандаша, потому что никак не может подобраться к шёрстке Ракеты, чтобы ненароком не залезть за контур, испортив всю малину. Весь извозившись на полу, он сплёвывает воск себе под ноги, когда давится им и кашляет. Покосившись на миску, он машинально оглядывается, словно в комнате помимо него может быть ещё кто-то, кто обязательно заметит его застенчивый вид. Когда Чонгук, одетый в одну только безразмерную футболку, отползает назад и опускает нос к миске, он очень надеется, что папочка не откроет входную дверь прямо сейчас и не застанет его в такой пикантной позе — с оттопыренной голой задницей и твердеющим с каждой минутой членом.
Чонгук всегда возбуждался быстро, и этот раз не стал исключением. Пока он лакал ещё прохладную воду из миски, расплескав половину содержимого, член, прижатый к животу, тёрся головкой о кожу, оставляя липкие пятна смазки. Отодвинув раскраску в сторону, чтобы по неосторожности не залить её, пустив все труды насмарку, он придвинул миску ближе для удобства — пёсики так делают, Чонгук лично видел. Каждый раз, как он пытается поддеть воду языком, подбородок утопает в миске вместе со щеками. Досталось и носу, вот только в рот по итогу попало лишь несколько капель.
Кто сказал, что Чонгук не может быть более дрессированным щенком, чем от него ожидают? С его особенностями, умственными и физическими, попытки лакать воду через пять минут закончились матерным шёпотом, диким желанием перевернуть эту миску к чёрту и гордо поползти в свою комнату. Оставив всякие попытки попить как-то по-другому, он начал просто хлебать воду, и победно усмехнулся.
Переминаясь с ноги на ногу, Чонгук уже отсидел себе все мягкие места и не ощущает затёкших ног. Вот только Тэхён не торопится, хотя обычно возвращается домой во второй половине дня с новой связкой ключей, по обыкновению кидает её в прихожей и набрасывается на малыша, словно желая его съесть.
Нарушить приказ папочки хотелось, но только потому, что Ракета был уже наполовину раскрашен, а язык стал серым из-за того, как часто Чонгук облизывал кончик воскового карандаша, блуждая в мыслях и отключаясь от процесса. Пить больше не хотелось, напротив — Чонгук с силой прижал низ живота к коленям, потому что вот уже десять минут как хотел писать.
“Вставать с места нельзя до моего прихода. Сразу отвечу на все вопросы, которые могли появиться в твоей голове: ни один аргумент не является весомым”, — с толикой высокомерия прозвучало в голове. Тэхён знал, знал, что так может произойти, иначе бы не отдал такой приказ. Вот же… жук.
Чонгук благодарен себе, или, вернее сказать, своему телу за то, что может терпеть так долго, иначе каплей мочи, стекающей по головке и оставляющей пятно на футболке, он бы не отделался. В туалет хочется сильно. Миска, которая опустела ещё двадцать минут назад, выглядит неприветливой, даже враждебной, Чонгук бесится из-за всего: тикающих часов, стоящих на тумбе в гостиной, из-за ветра, бьющего по окнам накатами, и звука собственного дыхания. Чёрт возьми, как сильно давит в животе! И от попытки его напрячь становится нестерпимо щекотно.
— Отвлечься, отвлечься… — карандаш в дрожащей руке скользит по бумаге туда-сюда и иногда оставляет неровные полосы. Чонгук фокусирует всё своё внимание на этом чёртовом листке, пока во рту копится слюна, а стиснутые зубы нет-нет да прикусывают язык, когда Чонгук их разжимает, и щиплющая боль заполняет рот. Перекрестив ноги, всё также сидя на коленях, он подаётся вперёд, зажмуривается и смаргивает выступившие слёзы. Когда кажется, что желание отступает и живот расслабляется, даря секундное спокойствие, вторая волна придавливает к полу.
— Чёрт-чёрт! — выдавливает Чонгук. Любая активность только увеличивает желание, поэтому он буквально себя затыкает. Где же Тэхён? Когда он придёт и разрешит подняться? Мысли громко жужжат в голове, заставляя его думать о том, от чего он всеми силами пытается себя отвлечь, вот только выходит паршиво. Каждое неловкое движение отныне провокация.
Чонгук практически подпрыгивает, услышав щелчок входной двери, и поджимает губы. В любом другом случае он бы даже не обратил на звук внимания — настолько тихо Тэхён открыл дверь, по обыкновению устало вытянул связку ключей из кармана тёмно-коричневого пиджака и, пересчитав их в руке, бросил на стол.
На Чонгука, уже буквально валяющегося на полу, Тэхён обращает внимание не сразу, будто специально не реагирует и на сиплое, задыхающееся “Папочка”, и просто проскальзывает мимо него в сторону дивана.
Чонгук от такой отсутствующей реакции удивленно замирает. Обида, теснящаяся в груди, взывает к справедливости, как минимум похвале и поглаживанию по щеке или макушке.
— Сильно хочешь? — хрипло посмеивается Тэхён. Он развалился на диване, раскинув руки на спинке и запрокинув голову так, чтобы заглянуть Чонгуку, развернувшемуся на его голос, в покрасневшие глаза.
— Д-да, папочка, я всё понял, пожалуйста! — не слова — крик. Чонгук подаётся вперёд. Пересохшее горло першит.
— Ну так кто запрещает? Я не запрещал тебе ссать, только вставать, — голос Тэхёна такой же уставший, как и он сам. Но в каком бы состоянии он ни находился, никогда не оставлял малыша, и сейчас не оставит.
От его предложения ничего, кроме как встать и послать к чёрту, не хочется. Чонгук головой понимает — неповиновение в третий раз за два дня чревато последствиями, которые в перспективе, не в эту минуту, звучат как лирика.
— Ты же не хочешь сказать, что… — с трудом выговаривает Чонгук, боясь лишний раз пошевелиться.
Тэхён окидывает его оценивающим взглядом и кивает на пятно на футболке, открыто насмехаясь.
— Пожалуйста, папочка, я всё-всё понял! — кивает Чонгук быстро-быстро, так, что шею сводит от напряжения.
— Да, ты всё понял, — не может не согласиться Тэхён. — Но это ничего не меняет. Вставать нельзя.
Чонгук, понурив голову, смахивает горячие слёзы. Всё было без толку, папочка не поведётся, не отступит от начатого. Слышно, как он поднимается, тяжёлый шаг останавливается рядом. Он стоит справа от дрожащего малыша и давит на него надменным взглядом сверху.
Невыносимо.
В прихожей всегда было так жарко? Или это Тэхён выжег весь кислород своей аурой?
Чонгук всегда принимал попытки поставить его на место, и принимает даже сейчас, когда вкус собственного унижения опускается на язык, а низ живота наконец расслабляется, и вместо новой попытки улизнуть, выкрутиться он оставляет подтёки на члене и лужицу под собой, в которую падают капли с набухших от накатившего возбуждения яиц.
— Стоил ли твой сучий характер всего этого, — рука Тэхёна тяжестью опускается на макушку ослабевшего Гука, — если в конце концов ты всё равно сделаешь так, как я тебе сказал, и не важно, каким образом?
“Стоил” остаётся неозвученным.
Нет ничего лучше власти, которая принята через давление.