зефирные раскраски

ИГРЫ СО СПИЧКАМИ

Чонгук ощущает себя самым несправедливо наказанным. Он, на минуточку, сделал всё, как хотел Тэхён. Не сразу, через наказание, но сделал же! В груди скребётся затаившаяся обида, которую Чонгук скрывает за притворной улыбкой. Он ещё сведёт счёты, нужно только подождать подходящего момента, когда Тэхён точно не будет этого ожидать, и нанести удар. К примеру, нечаянно укусить его за член во время минета или царапнуть ноготками яйца, елейно пролепетав: “Ой, это совершенно случайно”. От одной только мысли об этой мелкой пакости он расплывается в самой довольной улыбке, откидываясь на стуле, и подставляет щёки под лучи июльского солнца, которые пробиваются сквозь незашторенное окно небольшой кухни. 

Тэхён сегодня умчал на работу раньше положенного, или, вернее сказать, раньше привычного для Чонгука времени. Хорошо хоть не забыл поцеловать его в холодные по утрам щёки и погладить по всем мягким местам, иначе бы Чонгук начал пакостить сиюминутно, как только бы продрал глаза. Всё для того, чтобы напомнить мистеру-занятому-Ким-Тэхёну, кто его малыш и кто здесь в первую очередь нуждается во внимании. Сначала по расписанию ласкательные процедуры, а потом дурацкая работа, иначе Чонгук за себя не отвечает. 

Что может быть лучше выходного дня? Особенно после того как ты, преподаватель у начальных классов, работал последние три месяца с одним выходным в неделю, потому что твой коллега заболел. Вместо того, чтобы наконец выйти на работу, он приносит всё новые и новые справки, не появляясь ни на час, чтобы подменить не спавшего и голодного Чонгука хотя бы на пять минут. Правильно — ничего. 

И у Чонгука от одной только мысли о том, что он два дня может валяться дома без дела, приподнятое настроение с самого утра. А где оно, там и желание поддеть или подразнить мистера-занятого-Ким-Тэхёна, чтобы после он обязательно поставил нашкодившего малыша на место, уткнув его носом в пол прямо возле клетки в спальне, где непослушные малыши ночуют, когда папочка не просто недоволен, а в ярости, готовый в любую секунду отодрать кое-чью задницу до красных припухших рубцов.

Чонгук рефлекторно приподнимается, отрывая зад от стула, будто ощущая фантомную боль от последней порки, с которой прошло по меньшей мере дней шесть. Вот только ему всегда мало — этого тона, с которым Тэхён приказывает забраться на кровать и подставить задницу под удары, взгляда, который скользит по дрожащему телу, режет острее самого наточенного ножа, до мяса, и грубого хвата на шее, когда Чонгука с силой утыкают в подушки носом, а он оставляет разводы слюны и пятна пота на наволочках. 

Но сегодня папочка конкретно просчитался, забыв подготовить для него наряд выходного дня. Обычно он сам оставляет в спальне на кровати трусики, выбранные из огромной коллекции Чонгука — там и с бантиками, и с сердечками, даже где-то завалялись белые с мордочками голубых кроликов, и носочки, выбор которых зависит от погоды. Если на улице солнце, мягко согревающее лицо, можно обойтись подследниками с бантиками на резинках, а вот если холод и слякоть, то обязательно пушистые с облачками, мягкие, с начёсом. Домашняя одежда тоже пестрит разнообразием: утеплённые костюмы с шортиками, синяя пижама в крупную клетку, множество футболок в размере XXXL, которые едва прикрывают Чонгуку коленки — с его-то ростом в метр семьдесят восемь и весом под восемьдесят килограмм. Тэхён специально искал такие, чтобы дать ему почувствовать себя малышом во всех проявлениях, все магазины обошел ради его комфорта. Чонгук за такое внимание к деталям был настолько благодарен, что буквально пищал в его руках, сворачиваясь в клубок. 

Чонгук оставляет завтрак едва тронутым. Сам он не смог выбрать что-то конкретное, поэтому влез в носочки с шёлковыми бантиками на пятке, а сверху натянул розовую футболку с россыпью белых облаков. Так ему удобно и нигде ничего не жмет, а мягкий член прикрывает безразмерная футболка. Только яйца выглядывают, если нагибаться, но здесь, дома, ему некого стесняться. 

Взгляд мельком падает на клетку, в которой лежат подушки для комфортного сна. Среди них затерялся мягкий серый котик, такой упругий, что его иногда просто невозможно стиснуть в объятиях, а между прутиков протянута гирлянда в виде мелких фонариков с тёплым светом. 

Чонгук справляется с обидой на Тэхёна, когда, разнежившись в брошенных перед телевизором подушках, вытягивается поудобнее, зарываясь ногами под одну из них, ту, что в форме облака. Чудно. Чонгук её сам выбирал, и вообще в унылый коричневый интерьер жилища Тэхёна внёс некоторые корректировки. Например, нежно-голубой плед, коробочки и баночки с декоративными бантиками, которые он так старательно выбирал. И не забыл, конечно же, про пакет с мягкими игрушками, что теперь валяются не только в клетке, “на его законном месте”, как иногда выражается папочка, если малыш провинился, но и на каждом пуфике, стуле и даже на рабочем столе Тэхёна. Чонгук часто туда заглядывает от скуки — чтобы поиграть.  

Чонгук пометил  каждый  уголок  в этом доме, чему несказанно рад. Его заколку с бантиком Тэхён находил уже везде — на раковине, где ее благополучно забыли, и на обеденном столе, потому что она впилась в голову и резко стало неудобно, и даже у себя в трусах. Каким образом она там оказалась, остаётся загадкой даже для Чонгука. Тэхён утром нащупал её на кромке своих трусов. Но спасибо, что не на члене. Можно предположить, что заколка стала причинять неудобство, так что Чонгук во сне стянул её и прицепил на первое попавшееся место. На утро он это отрицал, и вообще: “Может, ты сам её снял с моих волос, кто тебя знает”. Звучит очень убедительно, по крайней мере, для Чонгука.  

Тэхён наказывает его редко. То ли потому что привык к некоторым заскокам, то ли потому что полюбил эту часть Чонгука и не хочет его исправлять. Приложив к этому руку, он лишит своего малыша главного — его собственного “я”. 

Сообщения от папочки радуют так, что Чонгук забывает все обиды, а улыбка сама по себе появляется на лице, да такая широкая, что щёки сводит. 

Папочка Тэхёни-хён: Уже не спишь, детка? 

Хорошо, что Тэхён никогда не проверял, как он записан у Чонгука. Сложно было бы объяснить. 

Гуки: Уже нет… Я ведь и не ложился, как ты ушёл на свою дебильную работу.

У Чонгука от улыбки скоро лицо треснет, а сердце заходится так, что дыхание сбивается. Он никогда не умел держать себя в руках. Предвкушение, от которого губы пересыхают, напрочь отключает  инстинкт самосохранения. 

Чонгуку слишком хочется…

Папочка Тэхёни-хён: Вот как заговорил. У самого-то первый выходной  за две недели, и уже дерзишь. Заколки на языке вчера было мало?

Этот щемящий страх, от которого руки немеют и голова кружится... Чонгук подтягивает к себе подушку в форме облака и кусает её, но тут же кашляет от ворса, попавшего в горло.

Гуки: Н-нет, не мало…

Папочка Тэхёни-хён: Покажешь, какой наряд выбрал сегодня? А то вдруг   я поздно приду и не успею рассмотреть. 

Чонгук умеет отступить на шаг, чтобы потом под тихий гаденький смех двинуться дальше. Он уже ослеплён желанием раздраконить Тэхёна, чтобы после тот сжал его горло, впиваясь в нежную кожу до следов-полумесяцев, чтобы каждый лишний вдох был с его разрешения. Вот только сейчас его гнев ещё слаб. Очень слаб.

Гуки: Плохо просишь.

Дышать получается с трудом, а в ушах шумит кровь от прилива адреналина и страха, обволакивающих тело и сдавливающих, как в тисках. Чонгук замирает в ожидании. Едва хватает  сил держать в руках телефон, но тот вот-вот выскользнет.

Папочка Тэхёни-хён: Да что ты? Правда плохо? Какая жалость. Конечно, я ведь не такой покорный малыш с текущими дырками, и у меня нет КМС по мольбам, так что, может быть, ты, как хороший мальчик, преподашь мне несколько уроков, пока будешь захлёбываться в слезах после часа с вибратором, прикреплённым к твоему члену? Хотя, какой хороший мальчик. Что-то я забылся. Блядь ты бессовестная, у которой память — один килобайт. Уже забыл, как вчера извинялся? Или ты хочешь не кончать ещё пару недель? Ты только попроси, я устрою. 

Чонгук моргает быстро-быстро, пробегая глазами по сообщению, и останавливается на каждом предложении. Распрямив ноги — всё это время он сидел, прижав колени к груди — он резко опускает их на пол. Тихий скулёж проносится по комнате.

Гуки: Пятница. День проходит скучно…

Баста. Чонгук сбросил водородную бомбу. Он даже хвалит сам себя за такую идеальную фразу, родившуюся в его голове. Это ему точно с рук не сойдёт. 

Папочка Тэхёни-хён: Рот закрой. Сейчас ты сядешь в прихожей на колени и будешь ждать, когда я приду. Пока можешь, так уж и быть, взять раскраски, чтобы отвлечь себя. И поставь рядом миску с водой. Именно миску — будешь лакать, как хорошая псинка. Я же не совсем садист, чтобы держать своего малыша без воды. Ещё отключишься. Вставать с места нельзя до моего прихода. Сразу отвечу на все вопросы, которые могли появиться в твоей голове: ни один аргумент не является весомым. Как только ты встанешь на колени в прихожей, не смей поднимать задницу с пола, чтобы куда-то отойти. Ты меня понял?

Чонгук кусает щёку изнутри, сглатывает слюну вперемешку с кровью и растекается по полу, болтая ножками в воздухе. Несмотря на страх, который подстёгивает его лучше всякого афродизиака, пьянящее удовлетворение ударяет куда сильнее. Кажется, ещё пара минут — и его разорвёт от щенячьего желания прижаться к ногам папочки, выпросить обманчивую ласку, после которой щёку сразу же обожжёт отрезвляющая пощёчина.    

Гуки: Папочка…

Шестерёнки в голове наконец-то раскручиваются и заставляют не только безвольно желать, но и думать. У Чонгука где-то завалялись новые, неначатые раскраски, которые папочка купил для него пару дней назад. Чонгук увидел их в книжной лавке, выходя из пекарни, где до больного животика наедался пончиков с посыпкой из сахарной пудры.

Папочка Тэхёни-хён: Я не слышу ответа. Ты меня понял? 

Чонгук возвращается в реальность и дрожащими пальцами мажет по буквам на клавиатуре, поэтому приходится удалять “да плавочка” и набирать заново.

Гуки: Да, папочка…

Папочка Тэхёни-хён: Даю тебе последнюю попытку. 

Вот же…

Гуки: Слушаюсь, папочка.