«здесь спят голоса»

Тёмная ночь самое откровенное время суток: под покровом ночи люди делятся сокровенным чаще и предаются грехам с особым рвением. Понять такую тягу к святотатству ему непосильно. 

Всю жизнь он живёт по определённым правилам, никогда не выходил за рамки дозволенного и вёл абсолютно примерный образ жизни. Никогда не пил, не курил и даже не любил без благословения собственных отца и матери. В мыслях его не было сомнений, что такая жизнь – правильная. С детства его растили определённым образом: говорили, что хорошо, чего делать не стоит; воспитывали в строгости и скромности, учили правильно разговаривать со старшими. Такой уклад жизни его полностью устраивал. Он никогда не колебался. 

До одного заданного ему вопроса:

«Ты уверен, что проживаешь свою жизнь, Донхёк-а?» — ласковый тон тихого голоса раскрошил в нём тогда все кости. Именно в тот момент в нём зародились первые ростки сомнений из-под громоздкого каменного слоя, словно маргаритки в поиске солнца. Именно тогда ему не захотелось просить ничьего одобрения собственным чувствам. Его вера пошатнулась.

Что изменил заданный ему вопрос? 

…вопрос… 

Вопрос? 

Донхёк в очередной раз наблюдает за воскресной службой в небольшой христианской церкви, куда они ходят с родителями каждую неделю. Мысли мечутся в голове так, словно он уже проживал что-то подобное ранее. Ему кажется, что его охватило волнение, однако повода и причины он не находит. 

Пастор привычно зачитывает слова Божьи, пока Донхёк наблюдает за каждым движением мужчины и вторит ему, едва произнося заученные слова. В горле что-то больно щиплет, словно ещё немного и слёзы самовольно потекут по щекам. 

— Да что же это такое? — возмущённо бормочет он под нос сам на себя. Неизвестность происходящего его пугает, сердце сбивается с ритма, и он запинается, ловя строгий взгляд заметившей это матери. 

Вокруг так много людей, что способны осудить сильнее неизвестных, так много людей, верующих в прощенье Божье, что Донхёка неожиданно тошнит. 

Покайся. 

Покайся, Донхёк. 

Попроси прощения Господня и все тёмные мысли тебе простятся. 

— И Донхёк! — отцовский голос вырывает его из оцепенения. — Тебя не дозваться, ты чего застыл возле открытого холодильника? 

Парень удивлённо смотрит на сидящего за столом родителя, что-то быстро печатающего в телефоне, затем переводит взгляд на полки с продуктами перед собственным носом.

— Тебя что-то беспокоит? — интересуется подошедшая мать, она закрывает дверцу холодильника мягким движением, будто отбирает её из Донхёковых рук. 

Обычный воскресный полдень: они успели всей семьёй вернуться со службы, отец снова в телефоне из-за работы, а мать порхает вокруг собственной семьи, занимаясь различными делами. 

— Не уверен. — он смотрит на женщину, чью внешность практически скопировал, кроме носа, у Хан Сынхе он был с низким подъёмом. Мягкие завитки кудрей на концах, разрез, цвет и даже посадка глаз, форма верхней губы и даже подбородок – весь он – копия собственного родителя. Удивительная лотерея генетического кода. И хоть Донхёк и был единственным в семье, для кого его вера была всем, он также верил и в силу науки. 

Его родители, в отличие от него самого, такой веры не имеют в Божье слово, хоть и являются теми, кто привил это ему и поддержал. И Хэсок, его отец, является не последним человеком в их церкви, всё же и он и его мать верят, исправно посещают службы и благодаря собственному достатку помогают общине с благотворительностью. 

— Не уверен, но около десяти минут смотрел в открытый холодильник? — беззлобно интересуется мужчина. — Обычно люди таким не занимаются. 

— Только если не хотят взглядом что-то приготовить. — смеётся мать. 

Донхёку нечего им ответить. Он и сам не понимает, что происходит с ним последние несколько месяцев, но иногда внутри становится слишком пусто, будто отняли что-то важное и забыли вернуть. Или не забыли. 

— Может быть попросишь пастора об индивидуальной встрече? — предлагает женщина. — Раз не хочешь делиться с нами. 

— Да, кажется тебе помогает общение с ним, разве нет? — подтверждает её слова отец. — Ты последнее время частенько к нему после работы заходишь пообщаться.

Действительно ли он стал часто заходить на такие беседы? Донхёк теряется от удивления, потому что даже и не помнит об этом, пока ему не говорят. Какое-то стойкое чувство потерянности нарастает в нём. Ему хочется сбежать, только куда?

— Снова убийство. — тихо говорит старший мужчина жене, вырывая сына из размышлений. — Снова член нашей пресвитерианской церкви. 

— Кто-то знакомый? 

— Донхёк, будь осторожнее. — просит взволнованная женщина. В их маленьком городе, где каждый друг друга хорошо знал, появился маньяк. По крайней мере это официальная версия полиции и властей.

— Я знаком с родителями девушки, да. — вздыхает Хэсок и берёт руку женщины в свою. — Но не близко. 

— Они так и не выяснили даже причину убийств? — удивляется Донхёк. — Никаких мотивов?

— Нет, лишь догадка, что связано это с верованием. 

— Глупая догадка какая-то, получается убивают последователей именно определённой церкви? — в его мыслях лишь скептицизм к происходящему, что-то тянет в груди, словно прибивает к полу. 

— Единственная общая черта жертв.

— Понятно, — Донхёк цепляется взглядом за яблоко на столе, в попытке вспомнить откуда оно тут, хватает его и направляется в комнату. — пойду почитаю.

— Сходи всё же к пастору! — чуть ли не кричит мать вдогонку.

Не бойся.

За чувства не может быть кары. Даже за твои.

Покайся. 

Колени саднит, спина затекла. Он не знает когда жизнь пошла под откос, просто в какой-то момент всё изменилось. Тёплая ладонь, покоящаяся на щеке, концентрировала всё его внимание, но мысли, мечущиеся в разные стороны, никак не утихали. 

— Ты уже решил, чем хочешь поделиться? — его лицо пытаются приподнять, но Донхёк сопротивляется. Откуда-то наворачиваются слёзы, что вот-вот задушат его и тогда, под пеленой эмоций, он или скажет лишнего, или не скажет ничего вовсе. — Ты же сам попросил, Донхёк-а… Ну встань, Боже мой.

— Я не знаю, — бормочет он под нос, пока его поднимают с пола и втягивают в крепкие объятия. — ничего не знаю.

— Не гневи Бога, прошу тебя. — большая ладонь останавливается на затылке, чуть давит, заставляя уткнуться лбом в плечо. Руки непроизвольно обвивают чужой торс. — просто прими себя и тебе станет легче. Чувства не наказуемы.

— Дело не в этом. 

— Тогда что тебя беспокоит? — спрашивает его мужчина. 

— В том-то и проблема, я не могу вспомнить и это изводит, словно заноза. — он отрывается от чужого тепла и заглядывает в глаза напротив. — Ты же знаешь, Джено, что я не считаю наши чувства чем-то скверным. 

— Больше нет, — согласно кивает пастор, ладонь его снова находит тёплую щёку. — я знаю.

— Я за тобой куда угодно пойду, — вдруг говорит Донхёк – словно пытается убедить в чём-то не то Джено, не то себя. — просто не забывай об этом.

— Наши чувства крепкие и чистые, я знаю… — мужчина спотыкается о мысли, замолкая. Всматривается внимательно в его лицо. — Ты с чего это вообще начал?

— Просто навязчивая мысль, что очень нужно сказать тебе это. — они стоят упираясь лбами и время для Донхёка будто бы замирает, оставляя проблемы позади. Почему-то только рядом с одним человеком к нему приходит покой. Удастся ли найти ему этот покой в самом себе или он его окончательно утратил? — Спасибо.

Едва слышный голос раздаётся по помещению, свечи были зажжены и пахло ладаном, а ещё знакомым одеколоном. Они чаще всего встречались именно здесь, в кабинете Джено при церкви: сначала Донхёк просто приходил пообщаться, потом, со временем, они общались уже на разные темы. Встреча за встречей и они узнавали друг друга больше и лучше.

Пастор И, так к нему обращались все прихожане, был приветлив и был у каждого на хорошем счету, а ещё достаточно молод. По этой причине молодые девушки часто просили его о личной беседе, зачастую под напором собственных родителей.

Покайся. 

Господь простит тебе твои грехи.

Просто прими это в себе и не сопротивляйся, в каждом из нас есть чернь.

— Как сходил вчера к пастору? Стало легче? — интересуется Сынхе за завтраком, через пятнадцать минут ему нужно выходить на работу. В будние дни это единственное время, когда вся семья видит друг друга.

— К пастору? —  переспрашивает он. Женщина кивает ему в ответ, немного хмурясь.

— Ты хорошо себя чувствуешь, Хёкки? — волнуется она и по спине его расползается холод.

Он никуда не собирался.

Тогда что с ним вообще происходит?