заявка 38~

Хочется обиженно дуть губы и показывать язык взрослым в спину. Человек остается ребенком не до определенного возраста, а до момента, когда жизнь заставляет повзрослеть. Детское поведение так и вовсе дозволенно всегда. Постоянно быть серьезным и ответственным скучно, сложно, так к черту это все, почему бы не состроить рожицу за спиной кого-нибудь особо противного?

Кэйа помнит это чувство так отчетливо, словно последний раз оно посещало его вчера. Впрочем, возможно так оно и было – проблема лишь в том, что возможностей проявить это в сотню, тысячу раз меньше, нежели тогда. Тогда, когда было хорошо. Тогда, когда можно было быть обычным ребенком, и некому было за это осудить, похвалить разве что.

Почему он снова видит это? Почему он снова чувствует, словно все так легко и просто. После ложных надежд возвращаться в реальность в сотню раз больнее, разве нет?

Все руки в фиолетовых пятнах, которые отмываются с трудом, зато можно подольше постоять, подставляя ладони под струи воды и шутливо пытаясь друг друга оттеснить, чтобы себе больше места заполучить. Около умывальника темно и тихо, и только тихий детский смех растворяет тишину. Но и он в свое время затихает, и лишь слабый ветер остается свидетелем былого веселья.

Дилюк помнит этот свет луны, казавшийся столь ярким в полуночной тьме. Быть может, он вел куда-то вдаль, туда, где ждало бы нечто счастливое – только вот тогда его не волновало ничто за пределами детской комнаты, ставшей столь родной и дорогой.

Здесь на стенах – детские рисунки, общие фото в рамках, где-то каракули прямо на обоях, сделанные шаловливыми ручонками – те же ручонки явно очень усердно пытались оттереть эти каракули, но вышло лишь еще более заметное пятно, поэтому пришлось исхитряться и прятать. Юная гордость пылала от мысли о том, что никто так и не заметил подвоха – не стоило ей говорить, что видели все, но лишь смеялись, пряча улыбку за ладонью и делая вид, что все в порядке. Две постели сдвинуты близко-близко, но не в одну, между ними помещалась лишь тумба – уже так давно, что почти позабылось то, что когда-то они стояли дальше друг от друга. Когда приходил отец, чтобы напоследок оставить по короткому поцелую на лбу и ласково встрепать волосы, оба мальчонки лежали на своих местах столь порядочно, но так продолжалось лишь до момента, пока свет не оказывался выключен, двери закрыты, а в коридорах не воцарялась ночная тишина.

Сознание поступило столь подло, подкидывая воспоминания ранней юности во снах – что еще это может быть, кроме как сон? Но выбраться из него не выходило (или не хотелось) – оставалось лишь смотреть.

— Жаль так и не удалось все провернуть.

Кэйа вздыхает тихо, сидя на краю своей постели и болтая ногами, ладошки рассматривает. Они с Дилюком провели не один десяток минут, пытаясь оттереть эти ягодные пятна – хотя, кажется, больше резвились, расплескивали воду и брызгались друг в друга, – да и руки теперь болели – чистить бочки не самое подходящее для детей занятие, между прочим, но наказание есть наказание...

Жалел ли Кэйа, что полез в это, пусть и не должен был? Ни капли.

— Кто сказал, что не удалось?

— Кто бы мог подумать. Хи-итрый мастер Дилюк...

Дилюк смотрит неотрывно на свою малую версию, столь озорно блестящую взглядом, – так озорно, как он, пожалуй, сейчас не умеет – но ее только-только начавший ломаться голосок перебивает кто-то, кто-то столь знакомый, кого он ожидал бы увидеть где угодно, но не здесь, и это заставляет резко оглянуться. Словно было чего бояться, словно было от чего защищаться – но за спиной оказался лишь Кэйа, вальяжно развалившийся в кресле так, словно ему здесь и место. Словно его совершенно не волнует собственная версия помладше, сидящая в противоположном конце комнаты.

— Что здесь происходит?

На голос Дилюка дети не оборачиваются, как и голос Кэйи не был ими услышан. Кажется, в таких ситуациях положено на всякий случай помахать рукой перед чужим – своим? – лицом, но Дилюк не сдвигается с места, глядя на Кэйю «постарше». Вот уж кто точно его слышит и видит прекрасно – потому что взгляд направлен точно в глаза, изучающий будто, но и одновременно привычно расслабленный. Что его волновать могло?

— Дети впервые украли вино. Разве не помнишь?

Тон голоса заставляет губы кривить едва заметно, но Кэйе достаточно легкого подергивания лицевых мышц чтобы все считать и отвести взгляд, усмехнувшись. Теперь он смотрит лишь на свою малую версию – пытается впитать, вспомнить, запомнить вновь, представится ли еще шанс после?

— Я помню, — голос дрогнул все так же едва слышно, но выровнялся моментально. — Что здесь делаем мы?

— Я не знаю. Может быть это мой сон. А может быть твой. В любом случае мы не можем ничего сделать, так что не стой посреди комнаты и хотя бы сядь уже.

В голосе мешается столько всего, что разбирать можно на малые волокна и изучать каждую эмоцию под микроскопом, но к концу этого действа обнаружится, что ничего дельного они и не значат – лишь барьер, скрывающий истину внутри Правда Дилюк этим заниматься в любом случае не собирается – лишь шагает ближе и опускается в кресло соседнее, пустое. Те стоят так близко – раньше на их подлокотниках часто устраивалась книга, так, чтобы читать ее одновременно было удобно обоим, читать и дразниться глупым «а я дочитал страницу первый». Сейчас эта близость – сомнение, царапающее душу, словно безжалостный котяра, но ни единого касания.

Немного встрепанная алая шевелюра весело распадается по плечам, когда Дилюк встряхивает головой, всем своим видом показывая, что Кэйа ну очень глубоко ошибается, и это заставляет нахмуриться. И что же еще он ухитрился натворить? Кэйа порой, если честно, поражался тем шалостям, которые приходили в эту вздорную головушку, а еще больше – тому, что Дилюк почти всегда успешно подбивал на это все и его.

Из маленького тайника под кроватью извлекается знакомая бутылка вина, непонятно когда успевшая туда попасть. Ох, сколько они намаялись ради нее, выдумывая целую стратегию и воплощая все в жизнь подобно секретным разведчикам. Алый взгляд – сплошная гордость, довольство собой и немножко озорства.

— Ты... когда ты успел?

Кэйа глазами лупает, оглядывается на дверь, снова на бутылку, хихикает, прикрывая губы кончиками пальцев. Сердце бьется в предвкушении – это вовсе не желание выпить, присущее людям, имеющим пристрастие к алкоголю, он и не пил ни разу за свою недолгую жизнь, скорее банальный мандраж от того что делаешь нечто запрещенное. Кто же в здравом уме будет давать детям алкоголь? Да и им, признаться, он не был настолько сильно нужен, однако хочешь заставить человека что-то сделать – запрети ему это.

— Секрет фирмы, — туманно откликается Дилюк, и оба смеются, тихо-тихо, чтобы никто не услышал и не пришел на этот звук.

— А ведь ты тогда мне казался героем.

Голос «старшего» Кэйи внезапностью оказывается очередной. Дилюк не забыл о том, что тот рядом, но с радостью забылся в воспоминаниях, пусть и отказываясь выражать эту самую радость хоть единым мускулом. Глаза медленно прикрываются, а пред ними словно на пленке проносятся детали, детали, детали...

— Ты тогда так долго «придумывал план». Я не хотел, чтобы все это было зря.

Тон – неохотный, тихий, словно может спугнуть кого-то или что-то, словно уже спугнул, но вся досада до души еще не добралась в полной мере. Он не смотрит на Кэйю, только вперед, зато чувствует взгляд Кэйи, кажется, кожей.

— И как ты все же это сделал?

— Не помню.

Ложь.

Но Кэйа отчего-то принимает ее.

Свет луны бьет в комнату, освещая две фигурки, сидящие между постелями прямо на полу, подстелив одно одеяло, а во второе закутавшись вдвоем. Из того же тайничка извлекается и штопор – Дилюк едва ли не взахлеб рассказывает, как ему пришлось возвращаться за этой вещичкой, потому что изначально он совершенно не подумал о том, как они будут открывать бутылку, а спрятать "награбленное" он еще не успел, отчего вылазка стала еще более опасной. И Кэйа так глупо восхищен, пока вслушивается в болтовню и параллельно, вспомнив, как это делает отец, открывает бутылку – видно, все прекрасно видно, пусть и его взгляд тух на фоне тех ярких огней рядом. В полутьме комнаты, да загоревшись собственными словами так, что это пламя, кажется, ослепляло и сжигало все на свете, Дилюк был ярче звезд – и Кэйа любовался этим, не отводя взгляда, учился сиять вместе с ним, но на то, чтобы быть замеченным и не претендовал. Разве что на то, чтобы сгореть безвозвратно в этом пламени.

Это чувство, это тянущее где-то в глубине груди, в глубине души, чувство – Кэйа не испытывал его так давно, и от этой мысли ноет сердце.

Когда все пошло под откос и такое родное пламя затушил ливень?

Запах вина бьет в нос, стоит склониться над открытой бутылкой, и заставляет отпрянуть – резкий-непривычный, и Кэйа кончик носа морщит, поднимая взгляд на Дилюка. Пара мгновений переглядок – кто первым решится попробовать? Хотелось без сомнений, и кончики пальцев бил легкий мандраж, и душу заполняло то странное чувство, заставляющее желать смеяться и щекочущее яркими взрывами фейерверков, но они лишь заглядывали друг другу в лицо, тратя на это мгновения.

И почему Дилюк все еще помнит этот блеск? Помнит так отчетливо, словно прямо сейчас сидит на месте той младшей версии себя и видит Кэйю напротив, видит его восторг и почти гордится тем, что это рук его дело?

Чьей виной был этот ливень? Неужто его? Или их общей? Можно ли его остановить и вернуть некогда затушенный огонек, заставить его снова разгореться?

— Дай сюда, — Дилюк в конце концов, решительный, забирает бутылку и, не давая себе боле медлить, делает первый глоток, чересчур большой с непривычки, из-за чего закашливается, прикрывая губы рукой.

Кэйа взгляда заинтересованного не отводит – ждет эмоций, ждет слов, ждет, когда дадут решимость сделать то же самое.

— Горло обжигает... — сиплым шепотом наконец произносит Дилюк. — И с непривычки может показаться слишком резким и пряным. Но если распробовать...

И голос звучит так забавно важно, и нос гордо вздернут, словно горло не жжет неприятно. Пожалуй, для первого раза стоило бы выбрать иные сорта, однако было ли до этого дело детям, желающим просто почувствовать себя взрослыми? Дилюк делает еще один глоток, уже поменьше, а Кэйа с возмущенным шепотом "эй, делись, я тоже хочу" отбивает у него бутылку под тихий смех.

Запах уже не кажется настолько резким, но Кэйа все равно мгновение медлит прежде чем тоже сделать осторожный глоток. Горло действительно обжигает, заставляя непроизвольно поморщиться, но привкус, оседающий на языке, степенно становится куда более приятным и вкусным.

Выдать получается только тихое "ого...", на которое Дилюк хмыкает, определенно довольный, и кутает их обоих в одеяло поудобнее.

Там – явно тепло, явно хорошо, судя по смеху, такому звонкому, но пытающемуся быть тихим, там счастье, давным-давно ими забытое. Ложно забытое – подобные детские шалости никогда не затухнут в сознании с концами, лишь будут прятаться, прятаться так усердно, чтобы больше никто не узнал об их существовании. Взгляд Кэйи – расслабленная заинтересованность и, быть может, он даже рад, что Дилюк не смотрит на него. За этим интересом – слабость, чертова слабость, которая рвет сердце и душу, слабость, которой он на самом деле боялся, но и одновременно тянулся так жадно и ярко – слабость, которая прямо сейчас сидела рядом с ним, с совершенно спокойным видом вглядываясь в те малые версии.

— О чем думаешь?

Кэйа вздрагивает так, словно на него по меньшей мере замахнулись, не ожидавший, что голос Дилюка разрежет сию относительную тишину – не считая детских голосков. Мысли отказываются складываться в слова, слова отказываются складываться в предложения – он лишь спешно вид делает, словно привлекала его не взрослая версия Дилюка, а дети. Конечно же, только дети.

— У тебя есть рядом... ножницы? Или что-то подобное? Мы ведь сегодня делали подарок Аделинде, ты вырезал что-то, я видел.

— Зачем тебе ножницы?

Кэйа похож на маленького совенка – закутанный в большое пуховое одеяло, делающее его фигуру словно пушистой, с широко распахнутыми глазами, округлыми, заинтересованными. К Дилюку невозможно не тянуться, и он тянулся, так открыто и искренне, совершенно не страшась того, что его осудят или оттолкнут. Они ведь...

Братья навсегда, правда?

С плеч Дилюка же одеяло почти спадает, он столь активно взмахивает руками, подбирая слова, чтобы выложить все свои мысли и эмоции, но сделать это тихо. Черт знает, осилят ли два детских организма целую бутылку – вряд ли, очень вряд ли, но об этом сейчас не задумывается ни один из них, пусть и вино все еще щекотало нос своим ароматом и стояло между ними, но в бутылке убыло лишь дай бог на два-три глотка от каждого.

— Папа говорил, что всегда сохраняет пробки от бутылок, которые распивает во время праздников или других знаменательных событий. Нам эту тоже нужно сохранить! И написать на ней наши имена. Чтобы точно не перепутать ее с другими.

— Разве наши имена там поместятся? — в голосе Кэйи – сомнение, однако явно видно, что он вовсе не собирается отказываться, напротив, так же ярко горит и кивает, соглашаясь охотно. — Может первые буквы? С одной стороны твоя, а с другой моя.

Дилюк задумывается – задумывается так «по-взрослому», прикладывает подушечку пальца к губам, но в итоге кивает, поддерживая мысль.

— И это будет нашей тайной, — таинственно, с улыбкой, и у Кэйи едва хватает сил на то, чтобы не рассмеяться счастливо.

— Ни о чем. Просто любуюсь. Разве тебе не дороги эти воспоминания, а, мастер Дилюк?

Здесь, на этой «взрослой» стороне холоднее, темнее. Сюда не добирается блеск огня, здесь не может раздаться смеха, что разлился бы задорно, отражаясь от стен эхом. Кэйа помнит – в юношестве он думал, а так ли хорошо быть взрослым? Но глядя на всех тех, кто окружал его, приходил к выводу – да, там так же тепло. Жаль, что эта мысль не сумела оправдаться в полной мере.

Он не ожидал от Дилюка ничего. Быть может даже задумывался, может он тоже часть этого сна? Может никакого Дилюка здесь и нет? Даже слова кажутся... нереальными.

— Дороги, — откликается он тихо, едва слышно даже для Кэйи, сидящего близко-близко. Ох, а может это Кэйа был сном? Может это он на самом деле сейчас спокойно сопел в теплой кровати, а Дилюку просто-напросто судьба дала шанс отвести душу – так или иначе, он сомневается в том, что настоящий Кэйа, в том, реальном мире, когда-нибудь узнает об этом разговоре.

— Что?

— Та пробка все еще у меня, — продолжает спокойно, игнорируя недоуменный, ошарашенный взгляд, сверлящий его словно – он чувствует спиной. — Я храню ее. Потому что мне дорого наше общее прошлое.

Там, по левую сторону, в соседнем кресле, чувствуется напряжение. Оно расползается по воздуху, словно дым, вьется, лезет в нос, желая разъесть все к чертям. Напряжение, недоверие, сомнение – правдиво ли это все? – но после Кэйа отчего-то выдыхает и, кажется, расслабляется.

— Только наше прошлое?

Выбираться с насиженного теплого места не очень хочется, однако идея, горящая пламенем в груди, заставляет подняться, едва не опрокинув бутылку в процессе выпутывания из одеяла – залить белоснежную ткань алым вином было бы слишком большой ошибкой, и тогда им точно не спустили бы с рук всего происходящего. Но Дилюк вовремя ловит ее и на всякий случай прикрывает горлышко рукой – правда как только Кэйа отходит в поисках ножниц, он осторожно сует нос в бутылку снова и делает короткий глоток. Горло и язык снова начало жечь, и сейчас Дилюк откровенно не понимал, каким образом взрослые могут пить вино по несколько бокалов за раз... Разве это так вкусно?

Глядя на Кэйю, старающегося тихо шарится по одному из ящиков, он думает, что они никогда не станут скучными взрослыми, пьющими невкусный алкоголь и делающими вид, что у них все хорошо.

— Вот! Я нашел, — прерывает громкий шепот, а следом за ним тихие шаги обратно, и Дилюк стряхивает с себя задумчивость, нетерпеливо ерзая и ожидая, пока Кэйа вновь окажется рядом с ним.

Прошлое. Это их прошлое. Теплое, завораживающее, для которого у обоих в глубине души выделено отдельное местечко. Прошлое – и это все, что у них может быть?

— А у нас есть будущее?

Звучит решительно обреченно, почти устало, словно он уже думал об этом, и думал не раз, но так и не приходил ни к единому решению. Словно эти мысли мучают сознание так давно, что уже и непонятно, а придет ли это решение вовсе.

Кэйа – думает так же. Больно, тяжело, странно – это ведь Дилюк, Дилюк, который оттолкнул его однажды, разве может в его голосе звучать боль, которую испытывает он?

Молчит. Молчит, словно не зная, что ответить – на деле же на языке крутится столько всего, но черт его знает, что действительно можно сказать.

— Я бы этого хотел.

Дилюк так забавно высовывает язык, когда делает что-то усердно, пряди его волос падают на лицо, но он упорно смахивает их и продолжает свое занятие. На пробке постепенно появляется кривовато выведенная буква – все же делать это ножницами было не самой удобной затеей, но других вариантов не было. Кэйа все лезет под руку, старается не мешать, но все равно мешается, делает виноватую мордашку, обещает сидеть спокойно, но уже через десяток мгновений его голова вновь оказывается на плече Дилюка, жадно рассматривая весь процесс.

— Но это ведь не твоя буква.

Он хмурит брови, разглядывая задумчиво почти законченную букву «к» на одной из сторон пробки, после поднимает глаза и голову склоняет – но Дилюк явно точно знает, что делает.

— Это твоя буква! А ты напишешь мою. Так мы точно все запомним. И эта вещь будет вдвойне памятной. Правда ведь?

Памятью о теплом прошлом, которую они будут хранить в теплом будущем. И Кэйа берётся за ножницы...

Теплого будущего не наступило. Между ними только странная прохлада, отказывающаяся таять – раньше отказывающаяся, но сейчас Дилюк впервые за все время смотрит на него, смотрит прямо, не мимолетно, не увиливая, напротив, вглядывается, быть может ищет частичку лжи в словах Кэйи, но на удивление не находит ее и лишь роняет глубокий вздох.

— Ты думаешь, у нас выйдет?

— Зависит от тебя.

Дилюк кривит губы, и по его взгляду явно читается все то, что он мог бы сказать – но слова остаются где-то в горле невысказанными, молчаливыми, и Кэйа видит это. Видит и вздыхает тихо, прикрывая глаза на краткие мгновения.

— Зависит от того, сможешь ли ты простить и понять меня, — продолжает тихо, а после взгляд отводит, наблюдая за детьми, которые все еще болтают, но куда более ленно, разморенные общим теплом тел.

Но его руку, лежащую на подлокотнике кресла, внезапно накрывает чужая, теплая, большая, заставившая замереть – вновь – и попытаться понять, не сон ли это все же. Дилюк невозмутим, обыденен, словно проворачивает подобное постоянно, но если заглянуть в его глаза, то и там будет видно все сомнения и усталость.

Они оба устали. Им обоим нужен отдых. И надежда на то, что это их общее видение.

— Мы поговорим об этом утром, — тихо отвечает, не убирая ладони и глядя на детей. И та уверенность в его голосе заставляет понять – не лжет.

Пока что достаточно и этого.