завтра или никогда?

Ровно в 21:30 щёлкнул замок.

Я уже сидел на краю кровати. Не метался, не прятался по углам, как в первые недели. Я ждал. Руки лежали на коленях, пальцы мелко подрагивали, и я смотрел на дверь.

Даня вошёл. Белый халат, гладко выбритые щёки. В правой руке был шприц. В левой второй. Я увидел оба и почувствовал, как желудок сжимается в тугой комок.

— Сегодня двойная доза, Илья. - сказал он спокойно.

— Ты вчера был слишком возбуждён. Это нехорошо.

— Даня...

— Руку.

Я протянул руку. Сам. Добровольно. Потому что знал, если не протяну, то он всё равно сделает. Только будет больнее. Только будет хуже. Он возьмёт мою руку силой, прижмёт к матрасу, и тогда я буду дёргаться, и игла войдёт криво, и будет кровь, и он будет недоволен. А когда он недоволен он уходит быстрее.

Я не хотел, чтобы он уходил быстро.

Жгут на бицепс. Холодная ватка со спиртом. Я смотрел на его пальцы, длинные, уверенные, с коротко подстриженными ногтями. Эти пальцы находили вену безошибочно, с первого раза, как будто моё тело было для них картой, которую он выучил наизусть.

— Не дыши, - сказал он.

Я задержал дыхание. Игла вошла мягко. Первый шприц. Лёд раскатился по руке, поднялся к плечу, лизнул шею. Я зажмурился.

— Хорошо, - пробормотал Даня.

— Теперь второй.

Он сменил шприц. Я открыл глаза и посмотрел на прозрачную жидкость во втором. Она казалась гуще первой. Тяжелее. Я знал, что будет после неё. Знал, что сначала уйдёт комната, потом уйдут звуки, потом уйду я. А потом вернусь другим. Голодным. Пустым. И буду ждать его. Как всегда.

Игла вошла во второй раз. Я вскрикнул тихо, почти беззвучно, просто выдохнул сквозь зубы. Жидкость потекла по вене, мир начал мутнеть. Стены поплыли. Лицо Дани расплылось, потеряло чёткость, стало просто пятном.

— Даня, - позвал я, но голос прозвучал как чужой.

— Я здесь, Илья. Я никуда не ушёл.

Он действительно не ушёл. Я чувствовал его присутствие даже сквозь пелену. Чувствовал, как матрас прогнулся под его весом. Он сел рядом. Не на стул. На кровать. Впервые сел на кровать.

Я провалился.

А когда вернулся, не знаю через минуту, через час, через два, он всё ещё был там. Сидел, смотрел на меня. И в его глазах было что-то иное. Не холод.

— Даня, - прошептал я. Горло пересохло, язык еле двигался.

— Даня, пожалуйста...

Я сполз с кровати. Колени ударились о линолеум, но боли я не почувствовал. Только холод. Холод внутри и снаружи. Я обхватил его ноги, прижался щекой к его колену. Ткань брюк была прохладной и гладкой.

— Пожалуйста, - бормотал я, и слова выходили мокрыми, как будто я плакал, хотя слёз не было.

— Не уходи. Мне так холодно. Так пусто. Согрей меня. Пожалуйста. Хоть немного. Хоть чуть-чуть.

Я поднял на него глаза. Я не гордился этим. Я просто не мог иначе.

Даня смотрел на меня сверху вниз. Долго. Молча. Я уже приготовился к привычному: «Завтра, Илья. Отдыхай». Я уже начал отпускать его ноги, чтобы не выглядеть совсем жалко.

Но он не сказал этого.

Он наклонился. Взял моё лицо в ладони обеими руками. Его большие пальцы прошлись по моим щекам, стирая слезы. Оказывается, я все же плакал. Я замер. Я боялся дышать.

— Хорошо, - сказал он тихо.

— Хорошо, Илья.

И поцеловал меня.

Он целовал меня собственнически. Так, будто я принадлежу ему. Я почувствовал его язык у себя во рту, почувствовал вкус мяты. Я не сопротивлялся. Я просто доверился ему.

Он поднял меня с пола. Легко, будто я ничего не весил. Положил на кровать. На мою кровать. На мою холодную, жёсткую, пропахшую хлоркой кровать. И навис сверху.

Его руки были везде. Под рубашкой, на животе, на бёдрах. Он снимал с меня одежду быстро, умело, как будто делал это сотни раз. Я лежал под ним и смотрел в потолок. Белый. Слишком белый. И в этом белом потолке отражались мы.

Он вошёл в меня без подготовки. Резко. Я вскрикнул, но не от боли, а от чего-то другого. От того, что наконец, наконец, наконец почувствовал что-то, кроме холода. Его тело было тёплым. Тяжёлым. Настоящим. Я вцепился в его плечи, в его халат, в его волосы. Я держался за него, как за единственное, что удерживало меня на поверхности.

— Даня, -стонал я.

— Даня, Даня, Даня...

Он не отвечал. Он просто двигался ритмично, глубоко, больно. Его дыхание участилось. Он смотрел на меня, прямо в глаза.

Я кончил первым. Меня выгнуло дугой, и я громко закричал, на всю палату, не заботясь о том, что за дверью. Мне было плевать. Мне было так хорошо, так тепло, так больно, что я готов был умереть прямо здесь, под ним.

Он кончил следом. Молча. Только выдохнул сквозь зубы и замер. Потом ещё несколько секунд оставался во мне.

А потом он встал.

Я лежал на кровати, раскинутый, липкий, использованный. Я смотрел, как он поправляет халат. Как застёгивает пуговицы. Как приглаживает волосы. Как берёт со стола шприцы, и выбрасывает их в мусорное ведро.

— Даня? - позвал я.

Он обернулся. И я увидел его лицо. Спокойное. Как будто ничего не произошло.

— Отдыхай, Илья, - сказал он холодно.

— Завтра в вечером.

И ушёл.

Дверь закрылась. Щелчок замка.

Я лежал и смотрел в потолок. Белый. На мне была его сперма, его запах, его следы на бёдрах и на шее. Я был полон им, но пуст.

Меня начало трясти. Сначала мелко, потом крупно, как в лихорадке. Я подтянул колени к груди, обхватил себя руками. По щекам потекли слёзы.

Он согрел меня. На пять минут. На десять. На сколько там длилось это? А потом ушёл. Забрал своё и ушёл. И я остался. Опять. В этой холодной белой комнате. Один.

Я ненавидел его. Ненавидел так сильно, что зубы сводило. Он использовал меня. Он видел, что я нуждаюсь в нем, и использовал это. Он дал мне ровно столько, чтобы я не умер, но не столько, чтобы я согрелся по-настоящему. Он держал меня на поводке. Как собаку.

Но за этой ненавистью скрывалось другое. Что-то очень постыдное, пошлое. Я хотел ещё. Хотел его руки на своей коже. Хотел его в себе, и не важно, больно мне или приятно.

Я вытер слёзы тыльной стороной ладони. Сел. Взял с тумбочки стакан с водой, и выпил залпом. Потом лёг обратно. Свернулся калачиком. Закрыл глаза.

Завтра. Вечером. Я буду ждать. Я всегда буду его ждать, словно пес, жаждующий что бы с ним поиграл хозяин.

Потому что он единственное, что у меня есть. Единственный, кто приходит. Единственный, кто хоть иногда смотрит на меня как на человека. Уже неважно как смотрит. Главное не как на пустое место.