завтра или никогда?

Это была белая комната. Не просто белая, а стерильно-белая, до рези в глазах, до звона в ушах. Моя комната.

Я ни чего не помню. Меня зовут Илья. Так сказал Даня. Он сказал это мягко, почти нежно, поправляя одеяло на моих коленях в первый день.

— Илья, - сказал он,

— Меня зовут Данила. Я твой врач. Здесь тебя никто не обидит.

Даня был красивым. У него были рыжие волосы, всегда небрежно уложенные, и глаза цвета неба. Когда он смотрел на меня, в них было что-то теплое. Жалость? Любовь? Тогда мне было всё равно. Я утопал в этой теплоте, как в одеяле.

Первые дни он был со мной ласков. Приносил чай, садился рядом на стул, и мы говорили. Точнее, говорил он, а я слушал. Он рассказывал про порядок в больнице, про то, что таблетки нужно пить без пропусков, про то, что скоро всё наладится. Его голос был ровным, убаюкивающим. Я смотрел на его сильные, с длинными пальцами руки, и представлял, как эти руки гладят меня по голове, как проникают под одежду... От этих мыслей внутри становилось жарко.

Но тепло ушло.

Это началось с уколов. Каждый день, ровно после 21:30, дверь открывалась, и входил Даня. Он больше не улыбался. В руках у него был маленький шприц. Я смотрел на прозрачную жидкость внутри, и меня начинало мутить.

— Ну что, Илья, - говорил он всё тем же ровным голосом, но теперь в нём не было тепла.

— Пора.

— Даня, - шептал я, вжимаясь в стену.

— Не надо. Пожалуйста. Мне страшно.

— Это нужно, Илья, - отвечал он, подходя ближе.

— Это тебя успокоит.

Он не слушал. Он просто делал свою работу. Игла входила в вену, и по телу растекался лёд. Это не было лекарством. Это было что-то другое. Тяжёлое. Оно забирало меня. Сначала уходили звуки, потом цвета, потом и я сам. Я проваливался в липкую, чёрную пустоту, где не было ни Дани, ни боли, ни меня.

А потом... потом наступало утро. И это было самое страшное.

Я просыпался в холодном поту, с колотящимся сердцем. Комната была та же, но что-то в ней изменилось. Воздух казался тяжёлым. И в нем витал запах Дани. Его одеколон. Он впитался в стены, в мою подушку, в мою кожу.

Я начинал ждать. Ждать, когда откроется дверь. И когда она открывалась, я смотрел на него не с ужасом, а с голодом. Я ненавидел его за то, что он со мной делал. Ненавидел его спокойное лицо, его равнодушные руки. Но в этой ненависти было что-то ещё. Что-то липкое, постыдное.

Он входил, и я уже знал, что будет дальше. Я знал этот ритуал.

— Даня, - голос мой дрожал, но не от страха. От чего-то другого. От того, что сидело во мне после его укола.

— Даня, пожалуйста...

Он останавливался в дверях. Смотрел на меня. В его глазах не было ни капли того, что было в первые дни. Он наблюдал. Он ставил эксперимент. И я был его подопытным.

— Что, Илья? - спрашивал он.

Я сползал с кровати на пол. Мне было противно от самого себя. Я чувствовал, как краснеет шея, как трясутся руки. Но я не мог остановиться. Это было сильнее меня. Это была не моя воля. Это была его воля, вколоченная в меня вместе с той жидкостью.

— Подойди, - выдыхал я.

— Пожалуйста. Ближе.

Он делал шаг. Потом ещё один. Он останавливался прямо надо мной, и я утыкался лицом в его белый халат. Он пах хлоркой и духами. Я обхватывал его ноги, глаза слезились.

— Пожалуйста, - бормотал я, целуя ткань его брюк.

— Не уходи. Мне так... мне так холодно. Согрей меня. Пожалуйста.

Я ненавидел себя за эти слова. Ненавидел его за то, что он их слушал. Он стоял неподвижно, будто привязанный на цепь, и смотрел на меня сверху вниз. Он не отталкивал меня. Но и не притягивал. Он просто позволял мне унижаться. И в этом было что-то настолько извращённое, настолько неправильное, что я не мог остановиться.

— Даня, - я поднимал на него глаза, полные слёз.

— Я сделаю всё, что ты хочешь. Всё. Только не уходи. Побудь со мной. Пожалуйста.

Он наклонялся. Я чувствовал его дыхание на своём лице. От него пахло мятой. Он смотрел на меня долго. Изучающе. А потом его губы кривила лёгкая, почти незаметная улыбка.

— Всё, Илья? - переспрашивал он тихо.

— Ты сделаешь всё?

Я кивал. Как болванчик. Как собака, готовая лизать руку, которая её бьёт.

— Да, - шептал я.

— Всё.

И тогда он делал шаг назад. Убирал мои руки со своих ног. И говорил всё тем же ровным, безжалостным голосом:

— Завтра, Илья. Всё будет завтра. А сейчас отдыхай.

Он уходил. Дверь закрывалась. Щелчок замка. И я оставался один. На полу. В луже чего-то, что текло по ногам.

Я лежал и смотрел в потолок. Белый. Стерильный. Я знал, что завтра всё повторится. Он придёт. Он сделает укол. И я снова буду умолять его о близости. Снова буду целовать его ноги. Снова буду умолять согреть меня.

Потому что это был единственный способ согреться в этой холодной белой комнате. Единственный способ почувствовать, что я ещё жив.

И я ненавидел его за это. И любил. И ждал.

Завтра. Ровно в полдень. Или никогда?