зависть || грех
Зависть, это, вообще-то, смертный грех. Илья, кстати, неприлично поздно осознал, что «смертный» — это не типа тебе после такого только в ад дорожка, а типа каждый смертный вот такими штуками ежедневно грешит. А раньше как-то веселее жилось, когда думалось, что повестка на вечную варку в котле выдается за зажопленную прохожему последнюю сигу или разовый перепихон с дамой, от которой помнишь только цвет помады.
Не то чтоб он вообще свое своё существование как-то пытался обрамить христианской моралью — он ее познал-то через прочтение Гарри Поттера в пятом классе — и боялся встречи с вооруженными вилами чертями после смерти. Просто один раз, после с непроверенных рук взятых колес, когда зрачки через радужку перелились, а пульс был близок к вытягиванию в ниточку, он предполагал, что его подкислотные разговоры с небожителями могут превратиться во вполне себе реальные. Вот и прикидывал, придется ли кому-то из Апостолов на лапу давать, чтоб за блядки свои не отчитываться.
И вот вроде он выяснил, что за зависть и прочее повседневное на девятый круг не ссылают, а потом оказалось, что это пиздеж. Потому что ад, оказывается, можно и на землю притащить, и Илью в него запихать за ежедневно проставляемые галочки напротив каждого пункта из всем известной семерки. И ощущается этот ад не как удары раскаленными плетьми вдоль хребтины, а как бесконечный удушливый нудеж о том, насколько актерская профессия, оказывается, неебаться ответственная, и вообще — «важнейшим из искусств для нас является кино».
Сатана во плоти на поверку оказывается заслуженным артистом Татарии, с телосложением табуретки — из какого-нибудь лакшерного мебельного каталога, справедливости ради — и эго размером как минимум с комод. Тоже лакшерный. Типаж у него узнаваемый — такие, набухавшись, начинают не куралесить и рассыпаться на смазливые улыбочки, а спорить о первичности духа и материи. Бесячий, то есть, типаж.
Илья в табуретки никогда не мечтал заделаться. В народные артисты… не, тоже нет. Но рядом с этим собственная ущербность становится какой-то уж больно ощутимой. Он, вроде, уже договаривался с собой, что сравнивать себя с другими — тем более вот такими, насквозь благополучными, получившими вышку и общественное признание, не дожив даже до тридцатки — контрпродуктивно и вообще нахуй надо. Была у него, короче, тактика, и он её очень успешно придерживался. А потом вдруг появились всякие маэстро Понасенковы, у которых каждый день — новый оборот по орбите эстетики, благородные носители аполлонического начала, и стало как-то отчаянно стыдно за свое насквозь дионисийское.
Представился Сатана Даниилом Талгатовичем, и поджилки Ильи трясло беззвучным смехом вплоть до «можно просто Даниил» и ещё минутку после. Ещё спустя парочку он стал Даней. В конце первой встречи Илья расщедрился на Данечку. И все бы хиханьки да хаханьки от этой индюшачьей надутости и лексикона прямиком из очищенных от мамоебства оксимироновских треков, да только зависть колоть стала как-то вообще не смешно.
— Че, прям заслуженный? — Илья сам пока не понимает, ерничает или подмазывается. Хочется какую-то дебильную зарифмованную колкость дальше всунуть, что-то типа «заслуженный — театрами контуженный», но он даже в пятом классе с подобным был виртуознее. Че щас такой потерянный — хер бы знал. Шоркается черной курткой о белую стену, с меловыми разводами ненамеренно подсыпая гранжа в свой героиновый шик, дудку в руках вертит чуть нервнее, чем планировалось.
— Прям, — отвечает Даниил емко, на корню обрубая любое продолжение диалога. Вопрос был задан, ответ был дан — гуляй, Вася.
И Вася гуляет, че ему. Шастает по съемочному павильону, заглядывая в гримерки, вытягивает покурить-посплетничать кого ни попадя, лишь бы заслуженные табуреточные кости обмусолить. Наблюдает вроде издалека, а вроде и примазывается какими-то подколками-ужимками к этой принцессе Несмеяне. Получилось улыбку вымучить — день удался, самого заслуженного же развеселил! Достижение почти на уровне порно Оскара.
Но чем дольше наблюдает, тем сильнее к одному смертному греху липнет второй — похоть.
У Ильи в этом плане все просто: подошел, предложил, да-да нет-нет, сошлись на вечерок или разошлись до более удачного момента. Обязательств ноль, чисто рубрика «пиво и приколы» — он ж не целка, чтоб сиськи мять и ходить вокруг да около с намеками. Театрами контуженный, конечно, чуть пованивает пуританским снобизмом, но в целом, шансы не нулевые — Илье от таких вот, с гвоздиками в ушах и наряженных в рубашечки поло, не раз дикпики в ныне покойном Грайндере приходили.
Короче, просто все, да не просто. Приглянулся бы Илье этот человеческий киндер молочный ломтик в очках — там бы вообще вопросов не возникло. Но там такое мурло зашуганное, его не только ебать — материться-то при нём лишний раз страшно. Сексы только на картинке видел и просил больше никогда не показывать.
А тут — заслуженный артист. И Илья не то чтоб при виде его коленками слабеет — чай не девочка в пубертате, — но вот душой — по ходу, да. Потому что своя напускная и выученная распиздатость тут оказывается неконкуретноспособна. Чел на год (или два, сколько там?) старше, а уже, бля, важная персона. Из фанатов не только мокрощелки, но и вот тот типаж питерской бабулечьей интеллигенции. Всякие театрально-телевизионные лица жмут ему руку на общих фотках, гримеры обращаются только по полному имени. И все это кормит синдром самозванца Ильи до размера фермерской свиньи — только на убой никто не ведет, и она просто становится больше, больше и больше.
Себя не жалко — а че жалеть, когда сам проебланил? Но тупо стыдно как-то. Типа, могло же иначе сложиться, мог же из школьного клоуна вырасти во что поприличнее, но где-то, как говорилось, свернул не туда, и путь стал замысловат. Вроде ты из своей сисько-писечной богадельни выбился в люди, а вроде среди этих людей и болтаешься, как не пришей к пизде рукав. Короче, погано. Позорно, что сам за прожитые годы дослужился только до легкой степени алкоголизма. И вроде как есть куда расти, и он готов — шанс же дали, даже если проект индюшатня галимая, это всё-таки уже не до боли в заднем проходе знакомый жанр, — но за другими как будто уже не угонишься. А хочется, сука, хочется. Раз в жизни хоть себя почувствовать не бездарностью. И чтоб если уж мамка по головке не гладила, то кто-то другой бы смог.
— А как сюда-то попал?
Пятый день съемок, давно вертящийся на языке вопрос наконец-то выпал изо рта. Илья новую жижу смакует, на порванную горловину реквизитного свитера таращится. Подлецу все к лицу. Он так и про себя вообще-то думал, только вот он в Олежиных тряпках додик додиком.
— Упорным трудом.
Илья давится сладким дымом, смеётся через кашель. Тянет опять поклоуничать, этимологию слова подтянуть в контекст — упорный, это, в данном случае, от слова упоротый? — но без передергивания даже смешнее.
— Сюда — упорным трудом? Ты?
Даниил жмет плечами, на Илью глядит снисходительно, как на пятиклашку. И заслуженно вполне, в общем-то, недалеко он ушел.
— Я в профессию шел, не чтобы быть актером одной роли. Серьезность, она, знаешь, тоже надоедает. Хочу, чтобы меня видели разным. И видели, что я многое могу.
Илья кивает, мол, понял. Не даунгрейд, стало быть, а проба нового амплуа. И во всех же, сука, хорош.
— А в порно не пробовал?
— Как-то не было желания.
— Жалко, ты ж, как сказали, фактурный. Хорошо бы вышло.
Царевна Несмеяна улыбается. Снисхождение из взгляда никуда не уходит, но теперь он ещё и искрится весело.
— Вариант с домашним бы рассмотрел. При учете наличия опытного наставника.
Илья затягивается почти нервно, облизывает подслащенные вейпом губы.
— Да есть тут один на примете.
— Уверен, человек многих талантов.
— О, ты даже не представляешь.
Грехопадение затягивается на два раунда. Похоть находит выход, а вот зависть только больше укореняется — Даниил, сука такая, реально в любом амплуа хорош.