#зарисовка

❝ О, дорогой мой, если мне суждено принять смерть от чьей-либо руки, то пусть это будет рука того, кто любит меня сильнее всех ❞

'Дракула', Брэм Стокер

★

В Англии всё подаётся в фарфоре — даже проклятие.

Дом стоял в тени старых платанов, с окнами, похожими на прищуренные глаза. В нём пахло воском, чёрным чаем и чем-то металлическим, что не перебивалось ни лавандой, ни временем. Чонгук любил этот запах. Он был честным.

Тэхён — нет.

Он стоял у окна, пальцы скользили по холодному подоконнику, будто проверяя, реален ли мир. За стеклом — туман, а внутри — тишина, густая, как сливки.

— Если я сделаю это, — тихо сказал Чонгук, не подходя ближе, — это будет эгоизм.

Он произнёс это сухо. Как врач, сообщающий диагноз. Как палач, сомневающийся в необходимости удара.

Обратить — значило оставить. Привязать. Сделать так, чтобы Тэхён больше никогда не мог уйти в свет, в тепло, в простую человеческую смерть. Это не было спасением. Это было выбором длиною в вечность.

Тэхён повернулся к нему. В его взгляде не было страха, только упрямство, тихое и ясное.

— Я выбираю тебя, — сказал он. — Даже если мне придётся пить кровь из чайной чаши.

Чонгук усмехнулся уголком губ. В Англии, конечно, иначе и нельзя. Если уж обрекать кого-то на бессмертие, то с соблюдением приличий. Белый фарфор. Тонкий ободок золота. И алая жидкость, поданная так, будто это просто крепкий дарджилинг.

Он подошёл ближе. Слишком близко.

— Ты не понимаешь, — прошептал он. — Это не романтика. Это жажда. Это голод, который будет с тобой всегда.

— Тогда пусть будет, — Тэхён сделал шаг навстречу. — С тобой.

Он любил Чонгука так, как любят вещи в шкафу — аккуратно, скрытно и с чувством собственности, которое не выставляется напоказ. Просто стоит на своей полке и знает: это — моё. И я — его.

В этой любви не было бурь. Только выбор.

Чонгук понимал: если он обратит его, это будет эгоизм. Он сохранит рядом не просто возлюбленного — он сохранит своё отражение, своё утешение, своё 'не один'. Он заберёт у Тэхёна право однажды устать и уйти.

Но Тэхён уже протягивал руку.

Не как жертва.

Как соучастник.

Фарфоровая чашка звякнула о блюдце — тихо, почти торжественно. В Англии даже проклятие подают с безупречными манерами.

Чонгук коснулся его запястья. Кожа — тёплая. Пульс — живой, быстрый. Такой, каким он больше не будет.

— Последний шанс передумать, — сказал он.

— Я уже всё решил.

И тогда Чонгук впервые позволил себе быть эгоистом.

Он склонился к его шее — медленно, будто к поцелую. В доме стало ещё тише. Даже туман за окном замер.

Кровь в фарфоре выглядела слишком красиво.

А любовь — слишком осознанной, чтобы её назвать проклятием.