заполни-съешь-подчини

Орочимару никогда не помнил начало своего голода. А вот когда впервые понял, что это и есть любовь, то помнил до считанных секунд. Он словно был в нём всегда — чем-то мерзко скрипучим, живущим глубоко внутри, от чего сводило желудок и пульсировала кровь в венах. Орочимару давно понял, что ему нравится смотреть, пробовать, прокусывать людей. На них он смотрел немного иначе, пытаясь забраться клещем под кожу.

Нет, он не хотел никого трахать.

Когда его мания настигла своего пика он сделал это: разодрал маленькую девочку, как ненасытная дворняжка, которой дали кусок мяса. Внутри него сидело животное — грязное и жадное. Оно хотело обладать, поглощать, заполнять собой всё вокруг.

Абсолютно лишенный света, абсолютно всегда выходящий за рамки, ведь ему никогда не будет достаточно, верно?

Кровь на губах быстро остывала, превращаясь в липкую, желеобразную корку. Орочимару сидел на коленях посреди разворочённого, затихшего месива, которое еще десять минут назад было человеком, и прерывисто дышал. Для него любовь — полностью стереть свои границы. Он не просто забрался этой девочке под кожу — он стер границу между собой и ней так, что теперь они одно целое.

Орочимару быстро понял: слепая ярость оставляет после себя лишь гниющий мусор, который остывает слишком быстро.Так Орочимару открыл для себя бальзамирование.

Формалин — вечность.

Теперь его «любовь» выражалась в шприцах с формалином, консервантах и тонких нитях, стягивающих кожу изнутри. Его новые жертвы больше не кричали и не превращались в месиво; они застывали. Послушные и идеальные, с аккуратно накрашенными губами и стеклянными глазами. Ему нравилось, как податливо скрипит человеческое сало под нажимом металлических спиц, как хрустят хрящи, когда он придает трупу нужную позу.

Он смотрел на людей как на заготовки для будущих шедевров. В его глазах хрупкость человеческой жизни обрела извращенную ценность. Орочимару завороженно наблюдал за тем, как натягивается гладкая кожа на девичьих ключицах при испуганном вдохе, как подрагивают длинные ресницы, отбрасывая тонкие тени на фарфоровые щеки, и как бьется синяя, тонкая, словно нить, жилка на шее. Эта мимолетная, расцветающая юность казалась ему слишком ценным материалом, чтобы позволить ей покрыться морщинами старости. Хрупкая, мягкая красота девочек приелась, показалась слишком податливой, как теплый воск. Его начали завораживать резкие, еще не огрубевшие линии подростковых скул, тонкие, но уже жилистые запястья, и сухая, поджарая пластика юных тел. Орочимару с упоением первооткрывателя разглядывал их бледные шеи, скованные судорогой страха, и то, как красиво и ровно ломается их гордость под его ледяным взглядом.

Саске объединял в себе всё, что Орочимару так долго и болезненно искал: породистую, хищную генетику, безупречную красоту и эту невыносимую, звенящую гордость. Когда Орочимару впервые увидел мальчишку, внутри него с новой силой заскрипело то самое, затихшее было животное. Саске был шедевром, который природа создала в порыве слепой щедрости.

Я хотел полностью обладать ими. Это было единственное, что меня волновало. Я не убивал их потому, что ненавидел или злился. Я убивал остальных, потому что хотел оставить их с собой навсегда. Чтобы они стали частью меня. Мне казалось, что если я сделаю это, они никогда не уйдут. Это было как создание идеального существа, которое полностью принадлежит — Джеффри Дамер