Зайка

Зайка

Фрумич

Ночью перед подъездом на асфальте появилась надпись «Зайка, я люблю тебя!». Белой эмалевой краской поверх небрежности трудов дворника. Все шестьдесят женщин подъезда зайкового возраста (от десяти до 60 лет) в это утро выглядели загадочнее черных дыр космоса. По лицу каждой читалась абсолютная уверенность, что послание адресовано именно ей.


— Как это трогательно. — умилилась одна из женщин. — Настоящий мужчина и романтик растет. Я–то думала так сейчас не ухаживают.

— И не говорите. — подхватила другая. — И только одна единственная знает, что это написано только для нее.

— Уж она–то точно знает! — залилась румянцем первая. — Но не расскажет никому.

— Эт моей Машке писали. — заметил мельком отец одной из гипотетических заек.

— Ну, ну. Ошибок–то нет! — возразили женщины. — Запятая где положена и «тебя» через Е, а не через И.

— Ну так и почерк ровный. — возразил уязвленный отец. — Не слепой человек, видимо писал. Так что и не вам, вероятно.


Так, слово за слово, разгорелся конфликт полов, поколений и социальных слоев. С мордобоем, матом и разорванными бусиками. Приехавший наряд милиции полюбовался с полчаса на побоище заек подъезда и только потом разнял всех.


С утра надпись изменилась. Кто–то уточнил данные и теперь надпись была более конкретной «Зайка с 6–го этажа, я люблю тебя». Зайки с остальных этажей почувствовали до крайности оскорбленными в лучших чувствах.


— Это ж надо такой сволочью быть. — сообщила экс–зайка лет сорока с пятого этажа. — Разрисовывать–то — оно ума много не надо. Подарил бы цветов что ли.

— И не говорите. — поддержала еще одна развенчанная, с расцарапанным еще вчера во имя романтики, лицом. — Взял бы, да разметку нанес вместо этих каракулей. Раз уж краски много.


Зайки с шестого этажа свысока поглядывали на всех и мечтательно смотрели вглубь себя. Эту мечтательную задумчивость не оценил муж одной из заек. Он хотел было попенять супруге на недостойное поведение, но увлекся и попинал бедную женщину к вящему удовольствию всех остальных заек подъезда.


На следующий день надпись закрасили и на белом фоне черной краской появилось «Мильпардон, ошибка. С пятого этажа зайка–то! Люблю тебя».


С шести утра начали подтягиваться зрители из соседних подъездов. И не зря. Ровно в семь, у подъезда, напрасно обиженная женщина с шестого этажа надавала пощечин своему несдержанному мужу за то, что он козел ревнивый. Мужчина виновато пыхтел и с ненавистью поглядывал на буквы на асфальте. Женщине рукоплескали все остальные женщины двора, вкладывая все свои обиды на спутников жизни в овации. Мужчины сочувствовали лицом и жестами, но сказать что–то вслух не осмеливались.


— Ишь как под монастырь подвел всех. — вздохнул какой–то мужчина лет пятидесяти. — Нет чтоб по секрету на ушко сказать зазнобе своей. Так нет — надо народ баламутить.

— А ты своей на ушко каждый день говори — она и не взбаламутится. — парировала соседка.

— А мне, допустим, никто не говорит ничего уже лет двадцать пять — и ничего. Не помер пока. — виновато пробурчал мужик.

— То–то и оно. — покачала головой женщина и вернулась к зрелищу.

— На пятом–то незамужних баб нету! — вдруг выкрикнул один из мужчин.

— А что ж в замужнюю влюбиться нельзя уж никому? — взъярились женщины пятого этажа. — Рожей не вышли, что ли? Что ты молчишь, а? Твою жену уродиной обзывают, а ты? Так и будешь стоять?


Приехавший наряд полиции вызвал подмогу и уже тремя экипажами они гоготали и ставили ставки. После всего разняли дерущихся и оформили двадцать три административных нарушения за драку.


Утром на асфальте красовалось «А чего все эти курицы щеки дуют–то? Зайка–то мой — мужчина с пятого этажа. Люблю тебя, зайка!». Управдом прочел это все, ахнул, сразу вызвал полицию и четыре экипажа «Скорой помощи».


— Зачем вам четыре? — допытывалась диспетчер. — Чего у вас происходит–то там?

— У нас на пятом четыре зайки живут! — неуклюже пояснял управдом. — И все женаты. Так что поторопитесь — пострадавшие вот–вот будут.

— Ах ты кобелина! — завыли на пятом этаже и раздался шум бытовой ссоры с рукоприкладством и порчей имущества.

— Алё! — закричали все жители подъезда со двора. — Нечестно так. Спускайтесь вниз — чтоб все видели.

— Сейчас. — вышла на балкон пятого этажа женщина в бигудях. — Скорой там не загораживайте дорогу.


Санитары пронесли двоих пострадавших. Еще один зайка вышел сам, гордо осмотрел собравшихся, пригладил резко поседевшие волосы, проводил заплывшим глазом обе кареты «Скорой помощи» и сказал:

— Слабаки! Тряпки!

После чего улыбнулся беззубым ртом и упал в обморок.


— Эээ. Граждане... — заволновалась толпа. — А где четвертый–то? Может надо ему на помощь идти? Может дверь выбить и отнять бесчувственное тело у этой фурии?

— Что за собрание тут? — вышел последний из заек из подъезда. — Делать вам всем нечего?


Толпа ахнула — мужчина был чисто выбрит, причесан, одет в свежую рубашку и вообще — великолепен как залежавшийся в ЗАГС–е жених. За мужчиной вышла его жена, поправила демонстративно мужу прическу и ослепительно улыбнулась соседям.


— Верк, ты чего? Бесчувственная какая–то? — ахнули женщины.

— Чего это? — удивилась Верка. — Это ж я писала. Своему. Люблю его — вот и дай, думаю, напишу. А нельзя разве?

— Вот ты скажи — ты нормальная?!! — завизжали соседи.

— Нормальная, вроде — пожала плечами Верка. — А вы?