за гаражами

Двор был как всегда, воняло жареными семечками, дешёвым пивом и окурками, которые кто-то небрежно затоптал в потрескавшийся асфальт. Компания оккупировала центральную скамейку: кто-то сидел на спинке, свесив ноги, кто-то внаклонку слушал очередную байку. Гул голосов, мат через слово, смех.

В центре этой мясорубки стоял Нил. Рыжий, конопатый, с выгоревшими на солнце бровями и голубыми глазами, которые в полумраке казались выцветшими, почти белыми. Он был одет в поношенные спортивные штаны, дешёвую олимпийку на молнии, классика жанра. Он рассказывал историю, активно размахивая руками, и его голос перекрывал шум машин с проспекта.

— И этот лошок мне говорит: «Ты чё, рыжий, рамсы попутал?». Ну я ему, блять, и объяснил, — Кашин ухмыльнулся, сверкнув зубами. 

— Короче, он в кусты, я за ним. Всё по чесноку.

Все заржали. Кто-то хлопнул его по плечу, кто-то протянул бутылку. Нил чувствовал себя королём этой кучи малы. Он был здесь главным. Все знали, что он вспыльчивый, что у него тяжёлая рука, что его лучше не злить. И он поддерживал эту репутацию гопник, каких поискать. Грубый, прямой, без понтов.

А потом во двор вошёл Руслан.

Кашин не сразу его заметил. Сначала просто краем глаза уловил какое-то движение. Но в компании как-то разом стало тише. Все обернулись.

Эмо шёл медленно, словно нехотя. Чёрные узкие джинсы, которые сидели на нём мешковато, футболка с чьим-то портретом, длинная чёлка, падающая на глаза. Карие глаза, которые смотрели на мир с какой-то вечной, щенячьей тоской. Рост под метр восемьдесят, худой, бледный. Полная противоположность Нилу. Кашин сглотнул.

Голос внутри него, который он сам не понимал, вдруг замолк. Он смотрел, как шатен проходит мимо качелей, как задевает плечом ветку куста, как останавливается в паре метров от компании и просто достаёт телефон, полностью игнорируя всех. И рыжего  накрыло.

Как так? Как этот... этот может так спокойно стоять? Он же видит, что здесь его двор. Что здесь его компания. А он стоит, как будто ему на всех плевать. Но дело было не в этом. И Нил это отлично знал, но отказывался признавать.

Он смотрел на Руса, и в груди начинало щипать. Этот щенячий взгляд, от которого хотелось или ударить, или... или сжать в объятиях так, чтобы хрустнули рёбра, чтобы этот придурок понял, что он не один.

Нил стоял и молчал. Секунду. Две. Пять.

— Нил, ты чё, уснул? — толкнул его в бок какой-то пацан.

Кашин дёрнулся. Его щёки, усыпанные веснушками, вдруг начали наливаться краской. Сначала уши стали бордовыми, потом огонь перекинулся на скулы. Он чувствовал, как печёт кожу, как жар разливается по шее. Он, гопник с непробиваемой рожей, стоял и краснел, как школьница.

— Да пошли вы, — прорычал он, но голос дрогнул. 

— Жарко, блять. — Рыжеволосый резко отвернулся, делая вид, что поправляет штаны, и уставился в одну точку. Но всё равно краем глаза, через плечо, следил за Русланом. И тут шатен поднял голову.

Он медленно перевёл взгляд с экрана телефона на компанию, нашёл глазами рыжую макушку, возвышающуюся над всеми, и улыбнулся. Прямо так, одними губами. С лёгкой, едва заметной иронией, пониманием. Он видел, как Нил залился краской. Он видел всё.

Кашин почувствовал этот взгляд кожей. Его вывернуло наизнанку. Внутри всё сжалось в тугой узел смесь злости, стыда и какого-то дикого, необъяснимого восторга. Он ненавидел это чувство. Ненавидел Руслана за то, что тот вот так просто стоит, смотрит, улыбается, и Нила колбасит.

— Ну, чё встал, рыжик? — снова кто-то окликнул его.

Нил рванул на себя молнию на олимпийке. Руки тряслись. Он боялся, что все увидят это. Что кто-то поймёт, почему самый здоровый и злой пацан во дворе вдруг покраснел, как рак, при виде какого-то сопливого эмо.

Кашин резко схватил бутылку с водой, стоявшую на земле, и залпом опрокинул в себя. Вода лилась мимо рта, стекая по подбородку, по конопатой шее. Он пил, чувствуя, как Руслан всё ещё смотрит на него. Он пил, чтобы скрыть, как дрожат его губы. Поставил бутылку. Утёрся рукавом.

Всё это время Тушенцов спокойно стоял и наблюдал. А когда рыжий наконец поднял свои голубые глаза и наткнулся на его карие, Руслан сделал ещё один шаг вперёд.

— Что, Нил, — тихо сказал он, так, чтобы слышал только рыжий. 

— Вода не помогает? Я могу помочь.

В компании повисла гробовая тишина. Все поняли, что сейчас что-то произойдёт. Кашин сжал кулаки так, что костяшки побелели. Огромный, рыжий, красный от злости и смущения. Веснушки на носу казались ещё ярче. Голубые глаза горели.

— А ты, Руслан, — тихо и хрипло ответил он, 

— захлопни ебальник, пока я тебя через весь двор не протащил. — Но он не двинулся с места.

Они стояли друг напротив друга. Почти два метра против обычного роста. Гопник против эмо. Грубость против тоски. Искры летели. И Нил знал, ещё секунда, и он либо вмажет этому наглому эмошнику, либо схватит его за шкирку и прижмёт к себе так, что тот задохнётся. Всё решится через миг.

Тишина во дворе стала ватной. Даже мухи, казалось, замерли в воздухе. Все смотрели на них: на огромного рыжего верзилу, который трясся от злости, и на худого эмо, который стоял с этой своей дурацкой полуулыбкой.

Нил дышал тяжело, рвано. Веснушки на его лице горели огнём на фоне багровой кожи. Он смотрел в эти карие глаза, в этот щенячий, наглый, издевательский взгляд, и внутри него что-то щёлкало. Как предохранитель. Как последняя капля.

Руслан открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, какую-то колкость, и Нил рванул.

Он сократил расстояние за один шаг —огромный, неуклюжий, но быстрый, как зверь. Схватил Руслана за грудь, смяв чёрную футболку в кулаке. Рывок вверх и шатен приподнялся на цыпочки, его лицо оказалось в паре сантиметров от лица Нила.

— Заткнись, — выдохнул Кашин хрипло. 

— Заткнись, блять. — И впился в его губы.

Это был не поцелуй. Это был удар. Жёсткий, грубый, мокрый. Кашин целовал так, словно хотел вырвать из Руслана душу, словно хотел наказать его за всё за этот взгляд, за эту улыбку, за то, что он сам не мог перестать думать о нём. Его губы были горячими, солёными от пота, шершавыми. Он вгрызался, кусал, не давая кареглазому ни вздохнуть, ни отстраниться. Тушенцов сначала замер, как кролик перед удавом. Тело обмякло, глаза расширились. Но потом потом он ответил. Тихо, почти беззвучно, но ответил. Его руки вцепились в плечи Нила, пальцы впились в ткань олимпийки. Рус приоткрыл рот, позволяя этому рыжему монстру делать с ним всё, что тот захочет.

За спиной кто-то присвистнул. Кто-то выматерился. Но Кашину было плевать. На весь двор. На всех. Существовали только эти губы, этот запах, этот худой мальчишка, который довёл его до ручки.

Нил оторвался от него, тяжело дыша. Губы блестели, голубые глаза потемнели, стали почти стальными. Он посмотрел на Руслана сверху вниз. Тот стоял растрёпанный, с припухшими губами, с этой своей дурацкой чёлкой, упавшей на глаза. Карие глаза блестели, щенячий взгляд стал каким-то другим.

— Пошли, — выдохнул Кашин и дёрнул его за собой. Руслан споткнулся, но Нил даже не дал ему упасть просто потащил, сжимая запястье с такой силой, что оно хрустнуло.

Гаражи. Тёмные, сырые, воняющие бензином и ржавчиной. Тусклый фонарь у входа мигал, отбрасывая жёлтые пятна на бетон. Рыжеволосый затащил Тушенцова в проход между двумя старыми ржавыми воротами, отгородившись от всего мира.

— На колени, — хрипло приказал Нил. Руслан замер, глядя на него снизу вверх. Глаза блестели в темноте.

— Что? — переспросил он тихо, и в голосе скользнула насмешка. 

— Не понял, рыжик —  Кашин не дал ему договорить. Второй рукой он схватил Руслана за волосы, сжал чёрные пряди в кулаке и дернул вниз. Без предупреждения. Без нежности. Просто резко, жёстко, заставляя того согнуть ноги. Шатен ахнул не то от боли, не то от неожиданности, и опустился на колени прямо в мокрую пыль и битое стекло. Его лицо оказалось на уровне груди Нила. Он поднял голову, чёлка упала на глаза, карие глаза смотрели снизу вверх с этим щенячьим, уязвимым, но одновременно безумным выражением.

Голубоглазый  стоял над ним, как монумент. Рыжий, огромный, конопатый. Он смотрел на Руслана на его бледное лицо, на припухшие губы, на сбившееся дыхание и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Ему хотелось избить этого эмошника. Ему хотелось целовать его до крови. Ему хотелось, чтобы Тушенцов смотрел на него так всегда снизу вверх, с этим смесью страха и обожания.

— Теперь ты, — голос Нила сорвался на шёпот. 

— Ты понял, кто здесь главный? Ты понял, что я с тобой могу сделать? — Руслан облизал губы, медленно, нарочито. Улыбнулся, блять, улыбнулся своей дурацкой кривой улыбкой.

— Ну так сделай, рыжий, — прошептал он. 

— Сделай... или ты просто краснеешь, как школьница? — Кашин зарычал. В груди клокотала ярость. И желание. Всё смешалось в один тугой узел. Он сжал волосы Руслана сильнее, запрокидывая его голову выше, открывая длинную бледную шею. Он наклонился, почти касаясь губами его уха.

— Ты пожалеешь, — выдохнул голубоглазый. 

— Сейчас ты пожалеешь, что посмотрел на меня. — И он снова поцеловал его. Грубо, жадно, с какой-то дикой, животной страстью. Одной рукой он держал его за волосы, второй сжал подбородок, заставляя раскрыться шире. А Руслан на коленях, в пыли, уже не сопротивлялся. Только дрожал мелкой дрожью и плавился в этой рыжей хватке.

За гаражами было темно и сыро. Слышно было только их прерывистое дыхание, шорох одежды и тихие стоны, которые Нил вырывал из Тушенцова с каждым движением. Он хотел его. Так, что зубы сводило. И теперь он собирался это показать.

Он стоял над Тушенцовым, всё ещё сжимая его волосы в кулаке. Тот смотрел на него снизу вверх карие глаза блестели в полумраке, губы припухшие, красные. Щенячий взгляд стал тёмным, вязким, полным ожидания. Руслан дрожал, но не от холода. Он ждал. Он провоцировал каждой секундой этого молчания.

Нил отпустил его волосы. Резко. Отступил на шаг. Его руки тряслись, когда он потянулся к поясу своих чёрных спортивных штанов. Пальцы скользнули по шнурку, дёрнули его, развязывая.

Штаны упали вниз. Беззвучно. Собрались гармошкой на щиколотках, оставив Нила стоять перед Тушенцовым в одних чёрных хлопковых трусах.

Веснушки на его лице горели огнём, когда он смотрел вниз на парня, который стоял на коленях в грязи. Голубые глаза потемнели, стали почти стальными, тяжёлыми. Напряжённые мышцы живота ходили ходуном от дыхания.

Пах Нила распирало. Член в трусах стоял уже полностью твёрдый, горячий, выпирающий через чёрную ткань, оставляя мокрое пятно на ней от возбуждения. Очертания были видны даже в тусклом свете фонаря. Он был крупным, как и сам Кашин, длинный, толстый, с широкой головкой, которая упиралась в резинку трусов.

Шатен перевёл взгляд с лица Нила на его пах. Сглотнул. Дыхание сбилось, щёки пошли розовыми пятнами на бледной коже. Он смотрел на эту выпуклость, на мокрое пятно, на то, как дёргается член внутри трусов, пульсируя в такт сердцу Нила, и в глазах у него заплясали бесенята.

— Ого, — выдохнул Тушенцов  тихо, почти беззвучно, но в тишине гаражей это прозвучало как пощёчина. 

Нил зарычал. Низко, гортанно. Он шагнул ближе штаны хлопали по щиколоткам, он почти споткнулся, но удержал равновесие. Теперь он стоял вплотную, возвышаясь над кареглазым, и его член в трусах оказался прямо перед лицом того, кто стоял на коленях. Жар, исходящий от паха Нила, бил в лицо Руслану. Запах пота, возбуждения, мужской силы.

— Смотри, — хрипло приказал Нил, и голос его сорвался. 

— Смотри, куда ты меня довёл. Ты, блять, со своим взглядом, с этими глазами, с этой улыбкой. Ты что, хотел этого? Ты хотел, чтобы я стоял перед тобой вот так?

Шатен не отводил взгляда. Он смотрел на эти очертания, на мокрую ткань, на то, как Нила трясёт от возбуждения. И медленно, очень медленно, с вызовом, он облизал свои припухшие губы. Язык скользнул по нижней губе, оставляя её влажной. Карие глаза были прикованы к паху Нила, и в них читалось одно слово: «Да»

Нил сжал кулаки. Веснушки горели. Голубые глаза горели. Всё его тело горело.

— Ты хочешь этого, Русь? — спросил он, и голос его был хриплым до неузнаваемости. 

— Хочешь, чтобы я трахнул твой рот? Хочешь, чтобы ты на коленях сосал у гопника? Ответь, блять.

Руслан поднял глаза. Щенячий взгляд, полный тоски и желания.

— Да, — выдохнул он тихо, но твёрдо. 

— Да, Нил. — Нил не выдержал.

Он зарычал, дёрнул резинку трусов, стягивая их вниз. Член вырвался наружу длинный, твёрдый, с пульсирующей головкой, с капелькой смазки, уже выступившей на кончике. Он был большим, и в темноте гаражей его очертания казались ещё более внушительными.

Шатен ахнул. Негромко, но искренне. Его карие глаза расширились, и страх, и восторг всё смешалось в этом взгляде. Он смотрел на член Кашина, на капельку, блестящую на головке, на то, как он дёргается, пульсирует, живя своей собственной жизнью.

Нил взял себя в руку. Провёл ладонью от основания до головки, собирая смазку. Член дёрнулся. Он шагнул вперёд, почти касаясь головкой губ Руслана.

— Открой рот, — приказал Нил. 

— Открой рот, блять. — Руслан открыл. Медленно, нарочито. Его губы разомкнулись, язык приоткрылся влажный, горячий, ждущий. Карие глаза смотрели снизу вверх, щенячьи, уязвимые, полные покорности и вызова одновременно.

Рыжеволосый дрожащей рукой направил член к его рту. Головка коснулась нижней губы, скользнула по ней, оставляя влажный след. Шатен вздрогнул от прикосновения, но не закрыл глаз.

Нил вошёл в него резко, глубоко, до упора. Головка ударилась о нёбо, и Руслан захрипел, дёрнулся всем телом, но не отстранился. Его руки вцепились в бедра Нила, пальцы впились в бледную кожу, оставляя красные следы. Он зажмурился, карие глаза исчезли за дрожащими веками, а по щекам потекли слёзы.

Рыжеволосый стоял над ним, и смотрел вниз, как его член исчезает в этом узком, горячем рту. Он чувствовал, как язык Руслана скользит по стволу, как губы плотно обхватывают его, как горло сжимается, пытаясь принять всю длину. И это было так пиздато, что у Кашина потемнело в глазах.

— Да, — выдохнул он хрипло. 

— Да, сука... вот так. — Он положил руку на затылок Руслана, сжал чёрные пряди в кулаке и начал двигаться. Медленно сначала, давая тому привыкнуть. Тушенцов на коленях перед ним, в пыли, с членом во рту, со слезами на глазах такой хрупкий, такой податливый. И при этом в его щенячьем взгляде, когда он поднимал глаза, читался вызов. Он не ломался. Шатен принимал это, и это заводило Нила до безумия.

Рыжий ускорился. Его движения стали резче, глубже. Каждый толчок заставлял Руслана задыхаться, хрипеть, его горло работало, пытаясь проглотить эту длину. Слюна стекала по подбородку, смешиваясь со слезами и грязью. Он сжимал бёдра голубоглазого так сильно, что ногти впивались в кожу, оставляя полумесяцы.

— Ты... ты блять— задыхался Нил. 

— Ты хотел этого? Хотел, чтобы я тебя трахнул? — Тушенцов не мог ответить его рот был занят. Но он смотрел в глаза рыжему, и в этом взгляде было всё боль, наслаждение, покорность. И благодарность.

Кашин откинул голову назад. Свет фонаря падал на его лицо, делая веснушки почти чёрными. Голубые глаза закатились, он дышал рвано, хрипло. Член пульсировал внутри горячего рта, и каждый раз, когда головка касалась горла, по телу Нила пробегала дрожь.

— Сейчас, — прошептал он. 

— Сейчас, Руслан... я сейчас кончу.  — Руслан замычал в ответ утвердительно, с какой-то дикой жадностью. Его руки сжались на бёдрах сильнее, и он сам начал двигаться, насаживаясь на член, беря его так глубоко, как только мог. И Нил не выдержал.

Он зарычал, громко, дико, как зверь. Его тело напряглось, члены пульсировал, и горячая сперма ударила в горло Тушенцову. Раз за разом, толчками, наполняя его рот, стекая по языку и внутрь. Нил кончил так долго и сильно, что у него подкосились ноги. Он упёрся рукой в стену гаража, чтобы не упасть, тяжело дыша, и всё ещё кончал, кончал, кончал.

Кареглазый глотал. Каждый раз, когда очередная порция попадала на язык, он проглатывал, не отрываясь, не прерывая зрительного контакта. Его карие глаза были влажными, но в них светилась победа. Он принял всё. До последней капли.

Наконец член Нила начал опадать. Кашин медленно вытащил его изо рта Руслана, и тот со всхлипом вдохнул воздух, кашлянул. Слюна и сперма смешались на его подбородке, стекая по шее на футболку. Чёлка прилипла к потному лбу.

Рыжий стоял, прислонившись к стене, всё ещё дрожа. Он смотрел на Руслана, на того, кто был в пыли на коленях, с припухшим ртом, с блестящими глазами.

— Поднимайся, — сказал Кашин хрипло, протягивая руку.

Руслан не взял её. Он медленно поднялся сам, пошатываясь, и вытер рот тыльной стороной ладони. Его щенячий взгляд упёрся в лицо Нила.

— Теперь ты мой, — тихо сказал Кашин, и в голосе его не было вопроса. Только утверждение. 

— Ты понял, малыш?  — Рус сглотнул. Его  глаза встретились с голубыми, и он не нашёл в себе силы возразить. Он просто кивнул. Один раз. Коротко.

И Нил улыбнулся. Той же кривой, наглой улыбкой, от которой у Руслана сносило крышу.

— Хороший мальчик, — выдохнул Голубоглазый.

Рус шагнул вперёд, взял лицо Нила в ладони, встав на цыпочки, и поцеловал его. Нежно. Почти ласково. На его губах был вкус спермы, но Кашину было всё равно. Он обхватил Тушенцова за талию, прижал к себе, чувствуя, как тот дрожит.

— Пошли отсюда, — прошептал Нил в губы Руслана. 

— Пошли... к тебе или ко мне. Я не отпущу тебя сегодня. — Шатен уткнулся лицом в его плечо и тихо рассмеялся.

— Вот так всегда, рыжик. Терпеть меня не мог, а теперь не отпускаешь. — Нил фыркнул, краснея в темноте. Но он крепче сжал объятия, чувствуя, как его сердце колотится в унисон с сердцем Руслана.