юные+прекрасные

По обе стороны океана ценилась одна и та же красота, но ни ледяные высокомерные красавицы, ни холеные самоуверенные джентльмены и слова не могли сказать ничего против теплой карамельной кожи Сонхва.

Он очаровывал их всех одинаково: мягкой улыбкой, внимательным взглядом, нежными прикосновениями и негромким смехом. Сонхва был вкрадчив как смерть, но не терял меры - после свиданий с ним они приходили в себя ослабевшими и уставшими, с головной болью и провалами в памяти. Они винили крепкие сладкие коктейли, которые мешали на последней вечеринки у Мэрион, они не помнили Сонхва и он представлялся им снова и снова, как в самый первый раз, хотя знал о людях, чьи запястья и внутреннюю сторону бедер прокусывал своими острыми иглами зуб больше, чем знали их несуществующие духовники и отсутствующие матери. 

Но ему это нравилось. 

Сонхва любил постоянство.

- Откуда вы?

- Гавайи, - отвечал Сонхва и мягко им улыбался, прежде чем прикоснуться к своему бокалу с шампанским и сделать глоток. Любое шампанское казалось ему кислой водой, но не пить, точнее не притворяться, что он пьет, Сонхва не мог.

Сонхва являлся на все эти искрящиеся и шумные вечеринки уверенно как хищник в свои охотничьи угодья и он не хотел случайно добычу свою спугнуть.

Он становился для них тем, кем они хотели видеть - стройной тонкостанной леди в искрящимся алом платье или джентльменом в серой изысканном костюме. Все вокруг обожали роскошь и Сонхва с радостью становился ею - ведь он обожал, когда его обожали.

Это после всей той алой сладкой крови, от которой он промакивал губы салфеткой, после того, как отваливался насытившись от очередной жертвы, становилось Сонхва самым сладчайшим десертом.

Ему нравилось быть частью этого искрящегося мира, где праздник случался каждую ночь.

А в оставшееся время Сонхва спал.

Это было единственным способом для него справиться с одиночеством, которое съедало его сердце изнутри.

Сонхва был один, совсем один в этом мире, после того, как два очень суровых католических монаха отыскали Отца в его коконе, пронзили его сердце осиновым крестом, а затем сожгли на рассвете.

Поэтому чтобы не бояться одиночества, он спал в своем оцепенении.

А для всего остального хватало очередной вечеринки.

-....не помешаю? - голос вырвал Сонхва из обычного для него транса, когда он просто любовался гостями со стороны, выбирая к кому стоит подойти с самой чарующей улыбкой на свете.

Эдвард Кей. 

Сонхва слышал о нем - восходящая звездочка музыкальных комедий, игравший очаровательных младших братьев и непутевых лучших друзей. Не смотря на бледную лилейную кожу, он вроде бы был из Мексики и только то, что его протекторами выступали не последние люди на Холмах, лишило его судьбы безымянного, но весьма красивого актера массовки.

Под руку с ним стояла одна из старлеток - то ли Синтия, то ли Сидни. Сонхва не знал ее точного имени, но это и не было важно - они все начинали и заканчивали одинаково: бледные ночные мотыльки, успевающие сгореть до того, как долетали до манящего их яркого огня славы.

- Чем вы можете помешать, Эдвард? Рада знакомству, - сегодня Сонхва решил быть леди, и красивые губы Эдварда изогнулись в лукавой усмешке, когда он вместо того, чтобы поднести к ним его руку, обтянутую алым шелком перчатки для поцелуя, ее просто пожал в ответ.

Старлетка смотрела на них счастливым и совершенно пьяным взглядом. Вероятно, она даже не понимала, что находится не в своем лихорадочном пьяном сне.

- Охоте, - сказал он, а потом его лицо зарябило.

Он узнал отпечаток вечности на лице Эдварда. Но прежде всего - разрез глаз, ставший теперь куда более явным, ничего не имеющим с глазами потомком индейцев с побережья Мексиканского Залива.

Эдвард Кей не был Эдвардом Кеем, восходящей юной звездой Голливуда, которой никогда не было суждено взойти.

Он был таким же как и Сонхва.

- Не понимаю, о чем вы, - вежливо признался Сонхва и Эдвард рассмеялся.

- Меня зовут Хонджун. И ваше настоящее имя я знаю. Но я здесь не затем, чтобы делить территорию. Я хочу угостить вас ужином. В качестве уважения, хен. Вы ведь охотитесь тут уже не одно десятилетие. А я вот недавно прибыл. Что на это скажете?

- М-м-м, - протянул Сонхва, потому что предложение поставило его в тупик.

- Тем более, что Сара, - с этими словами он обнял белокурую нимфу в шелковом платье цвета шампанского, что больше тянуло на ночную сорочку, - рассказала мне про кое-кого. Я думаю, что вам понравится меню этой ночи. Хен, я не настаиваю, но я был бы рад, если бы вы составили нам компанию.

Сонхва колебался. Но что-то внутри дрожало от предвкушения: он почти забыл это чувство, когда ты больше не один.

- Конечно, - сорвался он, сдаваясь, - идемте.

- Тогда возьмите нас под руки. И отведите к мистеру Н.

Глаза Хонджуна разгорались азартом. Но внутри Сонхва все неприятно сжалось - про мистера Н., одного из влиятельнейших директора кастингов, который решал судьбы всех звезд второго и третьего калибра, ходили слухи. И поэтому Сонхва старательно избегал его компании.

Он не мог помочь таким, как Сара - их вокруг мистера Н. вилось слишком много. Поэтому все, что Сонхва оставалось, так это держаться его стороной.

Но сейчас он кивнул и ответил:

- Идемте.

И взял Хонджуна, и Сару, к огромной радости последней, под руки.

- Сона! Моя дорогая, как я рад тебя видеть. Я, признаюсь, забеспокоился, когда ты отказалась от третьего по счету приглашения на ужин. Понимаю, я слишком настойчив, но твоя компания...бесценна. А кто это? Твои рождественские дары? - маленькие черные глазки мистера М. забегали по Саре и Хонджуну, обмеряя их и рассматривая так, как мясник прикидывает как бы ему получше разделать нового только что забитого порося.

- Можно и так сказать, - улыбнулся Сонхва в ответ.

- Тогда...кого ты будешь? Мальчика или девочку? Потому что я, признаюсь, люблю и то, и другое, и когда они услаждают своими совместными забавами мой взор, тоже.

- Думаю, - сказал Сонхва, уклончиво, - наша ночь будет бесконечной.

И угадал.

...когда он пришел в себя, очнувшись от обычного сытого своего оцепенения, то обнаружил что лежит в огромной дубовой кровати с балдахином. Сюда могли бы без труда поместиться шесть человек, но поместился он, Хонджун, свернувшаяся у того под боком Сара.

И голова мистера Н., которую Сара прижимала к свой груди вместо плюшевого мишки, сладко посапывая.

- Никто не будет горевать по такой утрате. Даже его дети, - Хонджун затянулся сигариллой и закашлялся, потому что кажется не умел их курить, - вздохнут с облегчением.

Сонхва вспомнил, как он молнией метнулся к мистеру Н., как только двери кабинета за ним закрылись, как крепкие когти Хонджуна, вырвавшиеся из-под ногтевых пластин, мгновенно разорвали тому горло. 

И вспомнил то, какой восторг, первый настоящий восторг за эти несколько столетий, он от этого сам испытал.

- Ты не думай, я не мститель какой-нибудь...типа Тени там...или как его, - пепел он стряхнул прямо на покрывало, - Я просто очень хочу есть. После моего обращения прошло всего десять лет, хен. Я убил этого чертового японского генерала сразу, как появилась возможность, но мне пришлось сбежать сюда, потому что наши общие соплеменники устроили бы мне ад в Чосоне. Ведь мы не можем убивать наших Мастеров, даже если они обратили нас против воли. Вот ведь незадача.

- Я не планирую тебя сдавать, Ким Хонджун. Я даже не знал все эти столетия, что у меня есть соплеменники.

- Значит, я могу остаться? А если нет, то ничего страшного. Таких как этот полно по всей этой стране. А я давно заметил, что когда ты убиваешь ублюдка, а не святого отца семьи или благочестивую мать, или любимую нежную дочь, то никто горевать по нему не станет. И ты еще сыт. Сыт на много месяцев вперед. Но я бы хотел остаться. Думаю, что в других местах я буду очень одинок. А здесь, в Городе Ангелов, есть ты.

Сонхва вздрогнул. Сколько прямолинейной дерзости было в его словах. 

Но они грели ему сердце.

- Ты можешь остаться, - великодушно сказал Сонхва.

И тогда Хонджун взял его руку в свою и прижался к ней своими теплыми от выпитой крови губами.

- Благодарю за твое великодушие, хен, - сказал он, - я обещаю, что его не подведу. 

- Что ты планируешь делать с этим ребенком? Мы не можем ее обратить - ее разум слишком изломан всем, что с ней произошел, - Сонхва вспомнил снова, как Хонджун сказал, что теперь Сара может потоптаться по злому дяде, который ее обижал, и та с радостным смехом ребенка, прыгающего по лужам, стала вонзать свои каблучки-стилеты в обмякшее брюхо господина Н., чью кровь на двоих они с Хонджуном только что испили.

- Стереть память. Найти ей хорошего мужа. Или жену. Или работу. Тут уж что она сама захочет.

- А если она не захочет от тебя уйти?

- Придется притворяться ее отцом, пока муж, жена или работа, или все сразу ее не найдут.

Сонхва задумался. Какова вероятность того, что он встретит кого-то такого же как и он? Нет, не такое же Дитя Ночи, а того, кто пришел с тех же берегов, что и Сонхва? 

И он мог бы вежливо распрощаться и оставить Хонджуна с его новоприобретенной дочерью, но впервые за очень долгое время Сонхва больше не чувствовал себя одиноким.

А что до всего остального, то у них с Хонджуном была вечность, чтобы друг друга узнать.

- Тогда я с радостью составлю тебе в этом компанию, - сказал он и довольно рассмеялся, когда на лице Хонджуна отразилось потрясение, - К тому же, я всегда мечтал о том, чтобы у меня когда-то появилась дочь. Знаешь, сколько платьев у меня скопилось в моем гнезде? Я ведь не ношу один наряд больше одного раза и днем никуда не выхожу.

- Это...очень великодушно с твоей стороны, хен, - пробормотал Хонджун. Его щеки слегка порозовели и Сонхва прикусил щеку изнутри, чтобы не рассмеяться - Хонджун смутился от его предложения и это было мило.

- Ты ничего не знаешь о моем великодушии, чагия, - сказал Сонхва, устраивая свою голову у него на плече, - но у нас есть целая вечность на это.

Хонджун в ответ промолчал, но кажется, что его совсем не пугала такая судьба.