Яблоки

Яблоки

Анастасия Лызлова

Небо, яркое и прозрачное, словно сделанное из стекла, катило к зениту белый блин. Стояла жара. Солнечные лучи проникали сквозь хлопковую ткань и нагревали кожу до появления капелек пота. Воздух глухо разносил жужжание трактора и стрекотню насекомых.

Я повернулся лицом к солнцу и вытер рукавом рубашки пот со лба. Ведро с яблоками оттягивало плечи вперёд. Оно было похоже на рюкзак из стали с лямками и тряпичной подкладкой изнутри, которая необходима для защиты яблок от ударов. Я подошёл к ящику, опустил ткань и фрукты скатились к своим собратьям. Тракторист, именуемый нами по отчеству, подозвал меня и заботливо протянул бутылку воды. Я помню, как он усмехнулся в первый день, увидав наши скорченные лица, когда мы пили тёплую воду.

- Воду-то надо замораживать с вечеру и потом сырой тряпкой вот так, - он показывал нам, как верно обмотать бутылку, чтобы целый день вода оставалась холодной. – Эх, городские! А ещё науками занимаются.

Он протянул нам свою бутылку, и мы начали пить залпом.

- Дурачьё! Шо бы горло не болело, надо немного отпивать! – Прикрикнул на нас Саныч.

Так мы познали несколько житейских мудростей.

Я сделал несколько глотков и пошагал к «санкам». На самом деле, название такое было только из-за того, что передвигалась эта конструкция по полозьям, а назначалась она для сбора яблок с верхушек деревьев. На «санях» стояла Аня. Её тоненькая фигурка смешно смотрелась со стальным ведром на животе. Я подошёл ближе. Из-под её соломенной шляпы выбились несколько кудряшек и прилипли к щекам и лбу. Она работала медленно и было видно, как ей не хватает физической выносливости, поэтому я помогал ей. Я перетаскивал «сани», забирал груз и относил к ящикам, чтобы она могла только собирать яблоки, даже не спускаясь с лестницы. Её кожа лоснилась от загара, а на бедрах белели коротенькие волоски.

- А ты мне сегодня приснилась. – Начал я, зная её сентиментальность. – Мы гуляли по берегу моря, солнце катилось к линии воды и на небе оставались маски красных оттенков. В общем, было красиво. А потом ты меня поцеловала.

Я смотрел, как её руки обрывали фрукты, но на этой фразе она оторвалась от работы и посмотрела на моё лицо.

- Врёшь, - сказала Аня с улыбкой и начала спускаться с «саней», - перетащи, пожалуйста.

Она не обладала красотой, но её изящность в движениях, нежный голос и наивность, странно очаровывали меня. От этого её образ получался уютным и скорее поэтическим в отличие от наученных опытом и от того часто холодных девушек.

Послышался шум. Через ряд шли местные работники. Из кабины их тракториста слышалась какая-то песня, и полные женщины подпевали, ловко собирали фрукты, шустро пересыпали их и метались обратно к деревьям. Тощий мужичок орудовал «санями» гораздо быстрее, чем мы с Аней вместе. Мы поравнялись.

- Де́вица, а девица! – Послышалось с их стороны. – Работа́ешь?

- Ишь, Санька! Жена шо ли дома не ждёт уже? –Отвечала за Аню какая-то баба. Поднялся смех.

Пока мы умирали на поле, эти труженики шутили, пели песни и обгоняли нас. Удивительная выносливость тех, чьё тело казалось, твердит об обратном. Когда мы пересекались между участками, я успевал рассмотреть их лица. Трудно было определить возраст этих людей. Загорелая кожа и улыбающиеся глаза говорили о молодых годах. Плохие зубы, местами гнилые и отсутствующие, снова путали меня. Чаще такой улыбкой были награждены мужчины. Однажды, мужичок, заметивший мой взгляд на своём рте, с ухмылкой произнес:

- Нету у нас зубного доктора, а в городе к нему не попасть, - горькое сожаление слышалось в его голосе. – Зубы беречь нужно.

Заключал он и тушил сигарету, забирая бычок в карман, ведь курить в поле нельзя.

Я уже знал, что здесь жители могли сходить только к фельдшеру, который обыкновенно прописывал аспирин. А эти полупустые рты вызывали во мне чувство вины. Я старался объяснить себе, что я не виновен в отсутствии для этих людей получения банальной медицинской помощи, но выходило плохо, потому что я ничего не делал для изменения ситуации. Я даже не пытался.

Когда меня снова накрывало этими мыслями, я ещё больше помогал Ане. Иногда я придумывал сны, в которых фигурировала она, и старался рассказать как можно романтичнее. Я видел, что ей это нравится и продолжал играть с ней.

Когда привозили обед, сообщая нам несколькими гудками, я быстрым шагом шёл к «буханке» и успевал встать одним из первых в очередь. Нам выдавали железные миски и алюминиевые ложки, я брал всего по две и ждал супа, потом заботливо относил к подошедшей Ане. Она садилась обыкновенно одна, а я шёл к парням. Мы ели быстро и съедали всё до последней капли. Физический труд удивительно придавал неповторимый вкус пище.

Сегодня нам дали понежиться на траве минут десять и я пошёл к Ане. Она сняла шляпку, поправила сбившиеся короткие волосы и начала улыбаться непонятно чему. Потом рассказала, как она думала о каторге Достоевского и муках, которые ему пришлось пережить, сравнивая свои и его страдания. Часто она витала в фантазиях, представляя себя селянкой из девятнадцатого века. Эта душевная невинность меня не просто забавляла, но вызывала во мне дикое желание раскрыть ей другой мир. Я не мог поверить, что в таком возрасте, ещё кто-то может сохранить ребёнка в душе и в теле. Мне казалось, что я просто обязан научить её жить по-взрослому. В тот же вечер, после вечерней сходки у костра, я пригласил её прогуляться.

Мы шли по слабо освещённой аллее, единственной в этом небольшом поселении и слушали ароматы остывающей земли и растений.

- Ты красивая, - произнёс я.

Потом остановился и развернул к себе. Она смутилась, но не сопротивлялась моим действиям. Я прижал её ближе к себе, обхватив за талию и поцеловал. Сначала в уголок рта, а потом уже в губы, раскрепощая их. Поцелуй получился скорее страстным, чем нежным. Она улыбнулась и мы вновь побрели по дорожке.

- Я купил нам два билета. Проведём выходные у моря.

Она кивнула и мы развернулись к лагерю.

*
Ранним утром мы зашли в пустую электричку и сели напротив друг друга. Наши выходные, такие долгожданные, я распланировал заранее, чтобы провести их максимально ярко. Пока электричка мягко несла нас в сторону морских берегов, я думал о том, что мог бы сделать для измученных работяг. Я представил, как организую профсоюз и раскрываю им глаза на их права. Но потом вспомнил, что впереди у меня годы университета, становления на ноги и признавал, что я, скорее всего никогда не вернусь к этим людям и ничего не сделаю.

Эти два дня пролетели для нас с Аней не заметно. Мы сняли небольшую комнату и проводили день на пляже, а потом просто гуляли по старинным улочкам. Ночь была у нас единственная, и мы занялись любовью. Она отдалась мне сразу. Наверно потому что она представляла всё именно так: у моря, с корзинкой фруктов и в бедно обставленной комнате. На второй день она сияла радостью, целовала меня и часто спрашивала:

- Ты же любишь меня, дорогой? Иначе, зачем всё это?

Её слова вызывали во мне неприятное чувство. Они не пробуждали наслаждения, а скорее раздражали, потому что я ничего подобного не испытывал к ней. Я мычал что-то в ответ, но ведь не мог же я ей сказать, что люди занимаются сексом не только от большой и великой любви? И даже если бы сказал, то вряд ли бы она меня поняла.

Мы вернулись в лагерь и Аня окончательно угасла в моих глазах. Теперь её наивность казалась мне глупостью и я старался избегать её. Я замечал, как по вечерам она также сидела с книгой, несомненно, с романом и мне иногда было жаль её.

А потом на «санях» вместо неё появилась коренастая Лида и я узнал, что Аня пыталась отравиться и её срочно отправили домой.