У меня была девушка, а у моего мужа – парень. Гомофобия навязала нам лавандовый брак. Такой союз – не свободный выбор, а вынужденная мера

Когда люди сталкиваются с насилием и бесправием, их спасает солидарность. На протяжении истории для гомосексуальных и трансгендерных людей одной из её форм был лавандовый брак. Так называют фиктивный разнополый союз, где один или оба супруга относят себя к ЛГБТ. Подобный вид отношений давно должен был кануть в лету, но с очередным витком репрессий против инакомыслия в России это пока вряд ли случится.

Хотя сопереживание и взаимовыручка лежат в основе лавандового брака, а люди, вступающие в него могут отличаться сильными человеческими качествами, в таком союзе нет ничего романтичного. Ведь заключают его не вопреки, а благодаря гомофобии и страху столкнуться с откровенной жестокостью. В «маскировке», двойной жизни и юридических лайзеках попросту нет смысла, когда общество признаёт базовое право человека – провести остаток своей жизни с тем, кого он:а действительно любит.

Именно об этом история нашей героини.

*Имена изменены в целях безопасности

Мария*

Мне чуть больше 40 лет, и моя семья – это только я и мой сын. У меня был лавандовый брак – это вынужденная мера, чтобы обезопасить себя от гомофобии, с которой я сталкивалась с детства. 

Я всегда росла пацанкой, из-за этого надо мной жестоко издевались, называли «мальчик-Маша*». Долгие годы буллинга травмировали меня, но больше унижений я пережила со стороны брата. В переходном возрасте мою инаковость стало трудно не замечать, и он пытался «сделать из меня нормальную девушку». Мне до сих пор тяжёло вспоминать, как брат заставлял меня по кругу целовать своих приятелей – так, по его мнению, должна была доказать всем, что я не «мальчик-Маша». В старшем подростковом возрасте он принуждал меня гулять со своими друзьями. Благо, они были адекватные, и ничего плохого не происходило. 

Когда я просила помощи у мамы, она говорила: «Разбирайтесь сами». Бабушка – единственная, кто меня поддерживал и пытался как-то защищать. Она была моей опорой – благодаря ей в 16 лет я начала работать тренером. С детства занималась боевыми искусствами, а ещё у меня есть педагогический дар. Моя тренер видела, что у меня хорошая техника и достойные результаты, поэтому предложила работу. 

В молодости я дружила с мужчинами, которые впоследствии влюблялись в меня и, не встретив взаимности, избивали. В обоих случаях это было неожиданно. Их поведение разрушало моё представление о дружбе и взаимовыручке. Первому мальчику был 21 год, а мне 15. Мы вместе постоянно гуляли, проводили время. Я тогда была на спортивных сборах, и он заявился в моё общежитие с упаковкой алкоголя. 

Пока я была на тренировках, он напился. Когда я вернулась домой, мы оказались в комнате вдвоём: другие девочки ушли – подумали, что это мой парень. Он начал ко мне приставать. Тогда я отвернулась к окну и попыталась напомнить ему: «Володь*, ну ты же всё про меня знаешь». Он был крупнее, и потому без особых усилий, подойдя сзади и схватив под колени, бросил меня через грудь. Я потеряла сознание. Сборы не удались – получила серьёзное сотрясение мозга: у меня были провалы в памяти, дезориентация во времени и пространстве. На этом наша дружба закончилась. 

Второй раз я столкнулась с насилием, когда мне было немного за 20, а моему другу около 40. Мы познакомились в вузе, он был Мастером спорта международного класса – вместе тренировались, он учил меня боевым искусствам. Я – единственный человек, с кем он тогда близко дружил: товарищ довольно агрессивный, а я старалась понимать и принимать его. Казалось, что он тоже меня принимал, ведь знал обо мне абсолютно всё. Но на одной из тренировок что-то пошло не так. 

Я держала подушку для отработки ударов, а он бил по ней. В какой-то момент заговорили об отношениях и моей ориентации. Попыталась отшутиться – его удары усилились. Бросила подушку, и он стал бить меня ногами. Его что-то тормознуло, и я убежала в раздевалку. Через какое-то время он зашёл туда полностью голым и начал мне угрожать. Говорил очень страшные вещи, что-то вроде: «Тебя больше никто не найдёт». Я была в таком ужасе, что никак не реагировала на это, лишь потупила взгляд. В зал кто-то попытался войти – это меня спасло. Звук открывающейся двери его спугнул, и он ушёл. Больше мы не общались – я старалась его избегать.

С утра до вечера я была на работе. Когда ты столько времени проводишь в коллективе, люди задают вопросы о личной жизни. На этот случай мне приходилось иметь выдуманную жизнь – маску, за которой я могла спрятаться. Сначала у меня был вымышленный ухажёр, затем появился более-менее реальный. Ему я не рассказывала о своей ориентации – решила не делиться этим, ведь в предыдущие разы это для меня заканчивалось плохо. Я лишь говорила, что не могу вступить с ним в отношения из-за травмирующего опыта – о случаях насилия он знал. Мы просто дружили, а все думали, что у нас отношения: он ухаживал за мной, встречал меня на работе и провожал до дома. Наши пути разошлись, когда на два года по работе я уехала в другую страну. 

Там я заметила абсолютную разницу в отношении общества и к ЛГБТ-людям, и к человеку в целом. Я долго боялась быть собой, хотя в городе, где я жила, были легализованы гей-браки, а летом проходили прайд-парады. Меня раскрепостил личный опыт, когда люди узнавали обо мне и реагировали адекватно. Коллега попытался ко мне подкатить, а я прямо ответила: «Прости, я не по этой теме». Уже зажмурилась, ждала, что начнёт бить, а он говорит: «Окей, без проблем». Прошло уже 12 лет, и мы до сих пор общаемся. Потом был другой коллега, мы тоже дружили. Он ночевал у меня дома, предложил близость, а я отказалась. Снова всё было хорошо. Получается, здесь у тебя спрашивают согласие и уважают отказ – не обзывают и не нападают в ответ. 

После возвращения в Россию в родной город я не поехала, поменяла один мегаполис на другой – дома меня никто не ждал. Здесь устроилась в спортивный клуб, хозяин которого, как я потом узнала, близко знаком с одним высокопоставленным чиновником. Спустя время стала тренировать жену и детей своего начальника. С его супругой у нас складывались доверительные отношения, и она начала спрашивать у меня о личной жизни. Мне на тот момент уже больше 30, ни детей, ни мужа нет – что отвечать, я не знала. Учитывая связи этой семьи, я чувствовала себя небезопасно. А я хотела ребёнка, поэтому в голову мне пришла идея, как убить двух зайцев одним выстрелом.

Решила создать лавандовую семью, где обе стороны всё знают, понимают и принимают друг друга. Даже не рассматривала ситуацию, когда муж не знал бы, что я лесбиянка. Во-первых, это просто нечестно по отношению к человеку, который тебя любит. Во-вторых, я чисто физически не смогла бы иметь полноценные отношения с мужчиной. Так я стала сидеть в онлайн-сообществах «Донор спермы», где было много парней-геев в аналогичной ситуации. 

Полгода встречалась с кандидатами: я искала своему ребёнку папу, а они – маму. Мы рассказывали друг другу о себе, принципах и ценностях, своём видении этого союза. На одной из таких встреч я познакомилась со своим лавандовым мужем Лёшей*. У меня была девушка, у Лёши – партнёр. Мы все вчетвером друг другу более-менее подходили. 

Свадьба прошла замечательно. Из гостей – наши партнёры и моя лучшая подруга. Сейчас смотрю на фотографии и вижу, какие мы были молодые и красивые. С детства носила короткую стрижку, а для свадьбы отрастила волосы, надела платье-брюки. Понимала, что всё не взаправду, но это была приятная игра. Наконец-то я была как все. Брак подарил веру в себя. У меня появилось желание жить. Были моменты, когда я этого не хотела – чувствовала себя ошибкой. Союз продлился недолго – мы развелись спустя семь месяцев. Во-первых, никак не получалось зачать ребёнка. Мы делали это в домашних условиях, а у мужа были слабые показатели спермограммы. Лечиться он не хотел – не было мотивации. Во-вторых, у нас было разное представление о том, как должно выглядеть наше общение. 

Думала, раз мы планируем общего ребёнка, то нужно выстраивать дружеские отношения, заботиться друг о друге. Мы жили в разных городах, каждый – со своей парой. Встречались, только когда у меня была овуляция. Я старалась установить между нами доверительные отношения: покупала билеты в театр, дарила сеансы маникюра-педикюра. Это смущало Лёшу – ему казалось, что я воспринимаю его как реального мужа. Я объясняла, что это не так, но он не слушал меня. Тогда я посчитала, что мы топчемся на одном месте: он всё равно не так сильно хотел ребёнка, а моё время как женщины, которая может родить, уходит. На бракоразводном процессе в ЗАГСе он был на меня обижен, а на выдачу свидетельства о расторжении брака и вовсе не пришёл. Недавно мы с ним переписывались, очень хорошо пообщались. Возможно, спустя время он переосмыслил какие-то вещи.

Поиски отца ребёнка продолжились. Следующий кандидат тоже был из «нашей среды». Если Лёша подозрительно относился к моим знакам внимания, то Миша*, наоборот, трепетно обо мне заботился, ходил со мной по всем врачам. Но снова ничего не вышло: с бойфрендом Миши у нас случился конфликт – он ревновал его ко мне. Чуть больше полугода мы общались, но в итоге я решила прекратить отношения с ними – через конфликт и непонимание нельзя прийти к ребёнку.

Моя девушка нормально относилась ко всем попыткам. Она сыграла не последнюю роль в рождении ребёнка: настояла, чтобы я родила, много поддерживала на этом пути – за это ей благодарна. При этом наши отношения были похожи на дочки-матери: она была «непутёвым ребёнком», а я – «мамочкой», которая терпела её выходки и вытаскивала из непонятных ситуаций. 

С людьми «как я» не получалось. Помощь пришла, откуда её не ждали. На работе у меня был хороший друг, который знал мою девушку и вообще был в курсе ситуации с зачатием ребёнка. У меня тогда была жуткая депрессия – с «отцовства» слетел уже второй человек, и казалось, что нет никаких перспектив. Мы разговорились с коллегой на эту тему, и он вдруг спросил, что вообще для этого нужно. Я говорю: «Только биоматериал и ничего больше». Тогда он предложил свою помощь. Я этого вообще не ожидала и сказала: «Давай ты переспишь ночь с этой идеей и потом дашь окончательный ответ». Гриша* позвонил на следующий день с вопросом: «Ну что, когда ребёнка идём делать?»

Мы встретились в ближайшем кафе. Достала блокнот и начала интервью. Расспросила его про семью и наследственные заболевания. Узнала, сидел ли он в тюрьме. Меня тогда устроили его ответы, но спустя восемь лет после рождения сына выяснится, что как минимум в ответе на один вопрос Гриша мне соврал. Я объяснила, что оплачу всех врачей – главное, он должен их пройти. Второе условие: о донорстве никто не должен был знать – ни знакомые, ни друзья, ни родители. Если раньше хотела, чтобы у ребёнка был отец, то сейчас решила, что буду матерью-одиночкой. Он согласился абсолютно на всё.

Весной 2014 года Гриша сдал материал на криоконсервацию, а воспользовалась я им только месяцы спустя – долго размышляла, нужно ли это делать и справлюсь ли я психологически. Партнёрша меня уговорила. Вскоре я забеременела. Когда я была уже на сносях, осталась совсем одна – с девушкой мы расстались: несколько раз поймала её на изменах. Моя мама была против затеи с ребёнком – считала, что это неправильно. Она надеялась, что мы построим семейную жизнь с Лёшей – он ей очень понравился. Я говорила ей, что наш брак – фикция, но мама жила своими иллюзиями.

Через две недели я должна была рожать, и мне позвонил Гриша. Хотя до этого мы договорились, что он не будет принимать никакого участия в жизни сына – даже в документах не будет значиться отцом, он предложил свою помощь и сказал, что хочет заботиться о нас. Я была на седьмом небе от счастья. Радовалась, как щенок, которого хозяин забирает из приюта. Его слова оказались бутафорией, но они взволновали меня настолько, что на следующий день после нашего разговора я родила.

Когда Гриша только предложил мне помощь с зачатием, я подумала, что он мне сочувствует, ведь мы хорошие друзья. На самом деле всё было не так, но об этом я узнала годы спустя. Для своего товарища я оказалась прикрытием перед мамой – она была недовольна тем, что у него нет ни жены, ни детей. Хотя у него была дочь, с ней он не общался.

Договорилась с мамой и братом, что первое время мы с сыном будем жить у них. Они даже пообещали не курить дома. Наш уговор длился три дня. Брат ушёл в запой и стал ужасно себя вести. С младенцем на руках мне пришлось уйти на съёмное жильё. Где-то через восемь месяцев объявился Гриша. Позвонил мне и сказал, как он соскучился. Сообщил, что хочет познакомить меня со своей мамой. Меня воодушевила идея, что у сына будет бабушка. Я вновь поверила, что не буду растить ребёнка одна. Мы познакомились с его мамой – и Гриша опять пропал.

Появлялся он изредка, с ребёнком вёл себя грубо. Сын как-то играл с маленькими пластиковыми мячиками и случайно попал в него – тот со всей силы кинул ему «ответочку». Ещё Гришу задевало, что ребёнок растёт иным: он интеллигентный и утончённый, увлекается творчеством – не такой как мы, простые спортсмены. Сын туго воспринимает его игры: когда не смог сбить рогаткой всех солдатиков и отжаться некоторое количество раз, Гриша стал обзывать его слабаком – ребёнок плакал. Я поняла, что нам с сыном такие встречи не нужны, и дистанцировалась.

Последняя наша совместная прогулка меня напугала. Обсуждали увлечения сына, и в какой-то момент Гриша предложил отдать ребёнка в военно-патриотический клуб. Я опешила, ведь он мне сам рассказывал, как родители отмазали его от армии. Напомнила ему об этом, а он взял и выдал правду: оказалось, Гриша не служил, потому что сидел в тюрьме. А ведь, когда мы только планировали ребёнка, я у него спрашивала об этом – говорил, не сидел.

Так как зашёл разговор об армии, я решила обсудить с ним политическую ситуацию. Высказала свою позицию о войне в Украине – Грише это не понравилось, он повёл себя агрессивно. Спросила, что он думает о законах против ЛГБТ. «Да вообще нужно их от общества изолировать на отдельном острове, а тебя отодрать хорошенько, чтобы привести в чувство», – после этих его слов мне стало страшно. «А зачем ты мне тогда решил помочь, если знал, что я такая?» – спросила его. Он сказал, что думал, я «исправлюсь» после рождения ребёнка. 

В этот момент я поняла, что это точка в наших отношениях. Он всё порывался свозить сына на рыбалку, а теперь я понимаю, к чему такие «рыбалки» могут привести. Настроит ребёнка против меня или ещё хуже: просто заберёт его, а на меня напишет донос. Хотя он не указан как отец в документах, ДНК сделать – не проблема. После той прогулки Гриша спрашивал у меня в мессенджере, какой подарок купить сыну на день рождения. Я ответила, что от человека, который хочет изолировать маму ребёнка на «отдельном острове», подарок не нужен. Честно написала, почему не хочу продолжать с ним наше общение и заблокировала его. Он пытался выйти на нас через своих друзей – тоже отправила их в блок. 

Я забрала сына из школы. Мне это абсолютно неудобно: нужно работать, заниматься домом, а ещё учить его. Ребёнок у меня хорошо рисует и обычно, когда спрашиваешь его «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?», он отвечает, что хочет быть художником. А тут вдруг говорит, что собирается стать военным. «Мама, военный – это профессия настоящего мужчины!» – объяснял он мне. Стала думать, откуда ноги растут. Пришла в школу и увидела в коридоре плакаты с рекламой службы по контракту – постеры с надписями «Работа для настоящих мужчин» и отметками «18+». Уроки «Разговоров о важном» нам запретили пропускать. Был также и буллинг по поводу меня. 

В таких условиях невозможно жить. Я веду затворнический образ жизни: вижусь только с клиентами, общения избегаю. У меня ребёнок, а заводить новые знакомства может быть опасно из-за моей ориентации. Из всех соцсетей я тоже удалилась. А вообще я человек активный и социальный, мне тяжело всё время сидеть дома. Сюда же прибавляется ситуация с Гришей: что мне делать, если мы пересечёмся где-то? Я уже не в том возрасте, чтобы бегать из города в город. При этом всё-таки хочу наконец найти свой дом – осесть там, где буду чувствовать себя нормальной.