wlw&mlm solidarity? no solidarity only violence

Мизи приходит в себя, когда уже стоит на сцене и ее обходят по кругу — как акула вокруг своей добычи. Музыку она слышит с отставанием на пару секунд, всё как будто в тумане, а еще из-за прожектора она не видит ничего, кроме сцены, и ей жарко в этом платье. Оно, безусловно, красивое, но белое всегда больше шло Суа.

Хореография вылетает из головы, когда Лука берет ее за талию, даже отточенные движения не регистрируются в мозгу. Его руки холодные через тонкую ткань — ей противно.

Она никогда не должна была быть здесь без нее. Мизи яростно отшатывается, спотыкаясь об подол, и он ловит ее за руку, вертит, как хочет. Она понимает, что совершенно не выглядит привлекательной для публики сейчас — она не элегантна, не аккуратна и не изящна, она измучена и попадает в ноты исключительно благодаря удаче, двигается дерганно и неуклюже. Когда настает ее очередь петь, Мизи понимает, что даже на короткую фразу у нее не хватает дыхания — ей страшно, до безумия страшно, убери от меня свои руки, прекратите все это.

Лука, как все постоянно про него говорят, берет эту сцену себе — ему не нужна Мизи, чтобы устроить хорошее шоу, он наслаждается, упивается тем, что творит, ледяные кончики его пальцев касаются ее лица обманчиво нежно. Она смотрит ему через плечо, на большущий экран, и немеет.

Оттуда на нее смотрит Суа — красивая, как белая лилия. Они делают это с ней специально. Ее горе это тоже шоу, и вполне развлекательное, голоса у Луки растут так же быстро, как у нее падают.

С самого начала она не планировала побеждать — она не глупая, понимала, что у нее не хватит сил, она что-то делала только из естественного страха смерти, который подгонял ее подхватить хотя бы конец фразы, но это. Это невыносимо. Это плевок в лицо, это издевка, это как повозить грязным ботинком там, где всё еще болит и не заживает, и никогда, на самом деле, не заживет. Она так злится, что становится тошно и в глазах искрит, как оборванный провод. Да как он смеет играть на этом. Как он смеет напоминать о ней, когда не имеет с ней ничего общего, ни капли той нежности и чистоты, даже если его разодели в белое.

Один единственный импульс ведет ее руки прямо к его шее, и тогда, в ужасе от себя самой, она сжимает.

Лука впервые за песню роняет свою маску спокойствия и действительно пугается — его бархатный, ровный голос обрывается хрипом, и Мизи не может вспомнить, успела ли Суа хотя бы слово произнести перед тем, как ей выстрелили в шею, прямо туда, где было клеймо с именем, но она стискивает сильнее пальцы. Они вдвоем падают на пол и ей все еще недостаточно — плевать, если ее сейчас дисквалифицируют, пусть они все провалятся в ад. У нее дрожат руки от злости, когда она садится на него и бьет, и давит, с мрачным удовлетворением отмечая, как разбила ему нос и брызнула кровью на белую рубашку — следующим ударом она оставила ему мерзкий фингал, глаз вспухает почти мгновенно, а он лежит под ней и ничего не может. Музыку делают громче, но зачем она понимает только тогда, когда ее оттаскивает за руки охрана — она кричала все это время.

Где-то на краю сознания она понимает, что ее сейчас, скорее всего, убьют, но она не может остановиться, и, честно говоря, не сожалеет.

Она не замечает ни дым, ни человеческие руки, подхватившие ее под локти — ее отключает, как куклу с мертвым аккумулятором, и становится тихо.