love is not a comedy but a drama🥀

Всё началось в апреле. 

Приход весны не ознаменовал окончания зимы, и холод пробивал до дрожи. Долгожданное цветение деревьев и цветов задерживалось, природа только-только просыпалась от спячки. Чимин тогда, как обычно выйдя почти что с рассветом, неторопливо направлялся на работу, кутаясь в шарф. Остановившись на красный перед переходом, он поднял глаза вверх. Голые ветви вишни уже покрылись почками: ему казалось, что это хороший знак и что скоро всё должно начать расцветать. И, на его изумление, заметил один единственный распускавшийся розовый цветочек, родившийся в этом холоде.

Он мягко улыбнулся.

Но тогда Чимин ещё не знал, что двумя часами позже, когда декан Академии представил ему нового коллегу, и в его душе начал распускаться первый цветок тигровой лилии. 

~~~

Ханахаки. Невероятно трагичная болезнь, пускай и невероятно поэтичная. Можно было бы назвать её красивой, если приравнять красоту к боли. Ею нельзя заразиться, нельзя передать или получить по наследству. Она появляется в лёгких в виде любимых цветов человека, которого любишь. 

Безответно любишь. Сильно и по-настоящему. 

Она сопровождается ужасной болью в груди и откашливанием лепестков, которыми душишься. Задыхаешься до тряски всего тела и ничего не можешь с этим поделать. Как и с этими чувствами к тому, с кем не быть вместе. 

Чимин знает это не понаслышке, не из научных статей и не от знакомых — в груди слишком неприятно и слишком знакомо щекочет, когда он думает об этом. Горло фантомно дерёт, вмиг становится душно, а перед глазами всё темнеет. Он подскакивает на дрожащие ноги, сразу задерживаясь за рабочий стол, с которого падает тяжелая книга и некоторые бумаги, тяжело дыша и надеясь, что очередной приступ не заставит его откашливать лепестки цветов.

— Профессор Пак, это вы? Вы в порядке?! 

Неожиданно для этого позднего времени ночи (или уже раннего утра) в Академии раздается бархатный обеспокоенный голос мужчины, а сердце Чимина совершает опасный кульбит. Единственный источник света в тёмной аудитории, весьма тусклая настольная лампа, еле освещает лицо подходящего ближе мужчины, чьи глаза ярко сияют драгоценными чёрными алмазами. 

Чон Чонгук. Человек-солнце, тот, кто озаряет своим присутствием любой мрак, которому рады всегда и везде, душа любой компании, невероятно умный и способный доктор-наук в области микробиологии. Красивый и добрый мужчина. 

И слишком поздно Чимин осознал, что нужно было изо всех сил сопротивляться зарождающимся к нему чувствам, которые нахлынули на него ещё в самую первую встречу два месяца назад. Осознал, когда откашливал первые белые лепестки, содрогаясь на полу в своей квартире. Осознал самым жестоким образом. «Ну конечно… как, такой как я, мог рассчитывать на взаимность от кого-то, вроде него?» — думал тогда он всю ночь, задыхаясь от слёз и цветов в глотке.

После той ночи он начал активно работать над изучением приобретённой болезни, полностью уходя с головой в исследования, как и сегодня, оставшись на сутки в Академии.

— Всё нормально, ох, я, видимо, заснул и резко проснулся, — отвечает Пак первым, что приходит в голову, криво улыбнувшись. — Что вы вообще здесь делаете? 

— Вы так говорите, будто сами не находитесь посреди ночи в пустой Академии, — усмехается Чонгук, расслабившись и, подойдя ближе, невзначай принимается рассматривать рабочий стол коллеги. — Я тоже случайно заснул пару часов назад, пока проверял работы студентов, теперь выспался и полон сил… а вы занимаетесь своим исследованием, о котором некогда упоминали? 

— Д-да, это ничего такого, — бормочет в неловкости Чимин, который был не так многословен, как этот мужчина, неловко пытаясь навести порядок в своём хаосе. 

— Ханахаки? — вскидывает брови Чон, всё же уловив суть загадочного исследования профессора Пака, о котором тот, замерев, никому не рассказывал. — Весьма специфичная и узкая направленность, почему вы решили взяться за её изучение? 

— За последнее время участились летальные исходы этого заболевания, — уткнув глаза в стол, отстраненно проговаривает Чимин, буквально чувствуя, как при каждом вздохе колышутся цветы в груди. — У меня возрос научный интерес, ведь это совершенно неизученная болезнь. Непредсказуемая. 

— И жестокая, — через какое-то время молчания вдруг отвечает Чонгук, бесцеремонно закончив читать чужие записи из журнала исследования. — Вы уже проделали такую большую работу, это впечатляет. Я увидел у вас теорию о том, что ханахаки может быть связана с патогенными микроорганизмами: весьма вероятно, что причина в модифицированных прионов или вироидов… Хотя прионы не содержат нуклеиновые кислоты… в теории, если изучать углубленно, это очень похоже на воздействие патогенов… 

— Я почти забыл, что микробиология — ваша стихия, — тихо усмехается Чимин, отчего-то ощущая тепло и приятное покалывание в кончиках пальцев. — Думаю, вы бы сами добились успеха в этом исследовании. 

— Как насчёт того, чтобы объединить усилия? Одна голова хороша, а головы микробиолога и биохимика вместе — на вес золота! — задорно проговаривает Чон, глаза которого, да и он весь сам, загораются. 

— Что? — другой же впадает в ступор, нелепо моргая. 

— Если вы не против, я бы очень хотел поработать с вами над данным исследованием. Как партнер. Напарник. 

Пак Чимин подумать не мог, что такое случится. Что тот, из-за кого он приобрел это заболевание, будет помогать ему в его изучении. Что Чон Чонгук будет рядом так часто и так близко. 

В одни дни Чимин дышал полной грудью, в другие же каждый вздох отдавал режущей болью. Иногда он был бодр и полон сил, радуясь их с Чонгуком сближению, чувствуя, как крепче и надежнее становится их связь. А иногда извивался в агонии на холодной плитке в уборной, давясь ненавистными лепестками. Эти жестокие цветы словно возвращали его из мира грез и надежд обратно в их реальность, служа суровым наказанием за свои порочные чувства, являясь доказательством того, что пусть они и сблизились, но связь их прочная была лишь братской. Конечно, ведь у Чонгука есть девушка. Или бывшая. Или интрижка. Или статус «сложные отношения» — как бы то ни было, Чимин знал, что такова особа имеется, к которой его коллега-партнёр неровно дышит. 

Чонгук покупает ей букет своих любимых тигровых лилий и спешит к ней после работы, пока Чимина эти самые лилии буквально разрывают изнутри и душат. 

И вот в очередной раз после приступа, когда Чимин позорно избавляется от следов своей не разделенной любви, чуть не задохнувшись в кабинке туалета Академии, один из студентов случайно находит его в плачевном состоянии. Тот, испугавшись настолько сильно за своего профессора, поднимает панику чуть ли не до вызова скорой помощи. Чимин умоляет этого не делать, убеждая всех неравнодушных, собравшихся на крик, что отлежится в медпункте и ему станет легче. Медсестра выгоняет всех переживающих студентов, ворча на них, что профессору нужен свежий воздух и покой, а сама то и дело тяжело вздыхает. 

— Давайте я выброшу, — неожиданно говорит она, подходя ближе и прося мужчину разжать ладонь, в которую незаметно от всех откашляли несколько лепестков. — Как долго это продолжается? 

— Почти год. 

Хрипло отвечает Чимин, сам не веря в это. В то, как молниеносно пролетело суровое время. В то, что он всё ещё жив и борется с цветами в лёгких, медленно убивающими его изнутри. Старушка-медсестра лишь хмурит брови и жалостливо качает головой, ничего не ответив. Да он и сам бы не знал, что на это ответить: выразить уважение его стойкости, пожелать удачи не задохнуться, сказать, что он жалок и беспомощен, или заранее выразить соболезнования со собственной же смертью. Наверное, умереть от любви было бы не так уж плохо, довольно поэтично и драматично, если бы не эта жуткая боль при давке лепестков в горле. Это удушье делает всё мучительным, напоминая о своем отчаянии любить того, кто не любит взаимно. 

— Чимин! — с громким криком, полным переживания, в медицинский кабинет Академии влетает взъерошенный, запыхавшийся Чонгук. — Боже мой, Чимин, поехали в больницу!..

— Что ты здесь делаешь? — округляет глаза тот, уставившись на мужчину в красивом костюме, с уже испорченной укладкой и приятным парфюмом. 

— Ты так говоришь, будто сам не находишься в медпункте, — фырчит Чон, подставляя стульчик ближе к койке, опускаясь рядом.

— Но… твоё свидание, — Чимин чуть ли не сипит тонким голосом, сердце неприятно колет, а глотка сокращается в знакомом рвотном порыве. 

Однако в следующий же миг это всё прекращается. Тогда, когда Чонгук опускает руку на его плечо и сжимает. Когда они смотрят друг на друга, и звучит следующая фраза:

— Я беспокоился о своём партнёре больше. 

Казалось, цветы в лёгких уменьшаются, вянут, засыхают, не тревожа больше своими лепестками. Становится так спокойно внутри и хорошо, что губы Пака трогает нежная улыбка, а его самого моментально клонит в долгожданный безмятежный сон. 

Когда Чимин открывает глаза, он обнаруживает себя во всё том же медицинском пункте Академии, а день за окнами уступил нависнувшей ночи. Наверное, медсестра уже отправилась домой, как и большинство рабочего штата и студентов, помимо одного профессора, сладко спящего рядом, опустившись торсом на медицинскую койку, практически на ноги замершего Пака. Так хорошо внутри. Так приятно чувствовать его тяжесть на себе и слышать его размеренное дыхание. Чонгук часто засыпает во время их долгих и кропотливых исследований, что позволяет вдоволь любоваться его чертами лица, изучать морщинки и родинки на его лице, запоминать форму носа и губ. Всё нутро Чимина сжимается в трепетный комочек, и рука невольно тянется к чужим чёрным волосам. Непослушным, мягким, слегка завивающимся на концах. Он накручивает на палец один завиток, затем другой, запускает глубже, накрывая ладонью его голову. В один миг глубокие глаза Чонгука распахиваются, отчего он дрогнет. 

— Чимин… — хрипло выдыхает тот, выпрямляясь. — Как ты себя чувствуешь?

— Мне уже лучше, спасибо, — искренне благодарит Пак, и его тёплая улыбка сменяется беспокойством: — Почему ты ещё здесь? Из-за меня сорвалось твоё свидание, тебе нужно было…

— Как я мог оставить тебя? — пыхтит Чонгук, сложив руки на груди. — Ты бы как проснулся, сразу продолжил бы работать — а ты и так уже свалился с ног от переутомления. Я подвезу тебя домой и прослежу, чтобы ты отдыхал. 

— Прямо-таки проследишь? — закатывает глаза Чимин, не в силах сдержать ещё более широкую улыбку. 

— Если понадобится, насильно уложу в ванну, зажгу тебе арома-свечи и впихну в руки какую-нибудь книгу с романтической комедией.

— Ненавижу романтические комедии, — Пак воротит носом. — Это что-то из разряда фантастики. 

— Почему же это? 

— Любовь это не комедия, а драма. 

Чонгук лишь бросает на него немногочисленный взгляд, издает краткий вздох и быстро меняет тему. Хоть они и стали близки за этот год, но тема личной жизни Пака была табу. Настолько, что один раз они чуть не поссорились, потому что Чонгук пытался добиться ответа, какие девушки нравятся ему и почему тот ни с кем не встречается. 

После этого случая с попаданием в медпункт и возросшим вниманием со стороны Чона, Чимину становится легче.

На какое-то время. Когда Чонгук невозможно чуток к нему, заботлив, проводит с ним почти всё свободное время, и их труды окупаются тем, что они получают грант на финансирование более глубокого изучения ханахаки. И в этот период, пока нет приступов, Паку кажется, что он может жить нормально. Продолжать спокойно преподавать в Академии, с улыбкой обедать вместе с коллегами, проводить исследование со свои партнёром. Продолжать спокойно любить человека, испытывая лишь тепло и мягкость в груди от его присутствия рядом. 

Но жизнь не романтическая комедия.

Для Чимина любовь не красочная и сказочная с элементами юмора и легкости, о которой зачастую пишут в книгах. Не нежный пион, а чёрствая роза с острыми шипами. Хотя в его случае это плотные лепестки тигровой лилии, похуже всяких шипов, что душат всё сильнее. Для него любовь это нехватка кислорода, жгучая боль в лёгких и горле, терпкость во рту.  Это корчится от болезненных чувств и захлебываться слезами, откашливаясь лепестками… с кровью. 

Уже с кровью.

Просто в один пятничный вечер, когда Чонгук должен был прийти к нему на ужин и просмотр каких-то известных фильмов, которые прошли мимо Пака, он извинился и всё отменил, что-то кратко и скомкано сказав про свою бывшую. Чимин и не дослушал даже, бросая трубку, почувствовав знакомую боль и накатывающий приступ кашля. 

Мнимая свобода от этой болезни испарилась, хлестнув плетью жестокой реальности, в которой Чимин является просто другом и коллегой Чонгука. 

Профессор Пак просит у Академии отгулы за свой счёт на всю неделю и просто запирается в лаборатории, в надежде успеть хотя бы прийти к приближенному финальному результату в своих исследованиях. Успеть до того, как цветы прорастут в самом горле, больше не оставив места в лёгких, и он перестанет дышать. 

Возможно… он даже ждёт этого дня. Совсем немного. Лишь по причине того, что его страдания прекратятся. Что эти чувства перестанут отравлять его тело, и он освободится от своей любви, освободив от неё и самого Чонгука. 

— Чимин~а! — под конец дня в лабораторию вдруг влетает встревоженный Чон, растерянно осматривая друга. — Ты… Боже, мне сказали, что ты все выходные и сегодняшний день просидел здесь, не выходя, ещё и занятия отменил — ты хоть что-нибудь ел? Спал вообще?

Чимин представляет, как выглядит. Жалко. Болезненно. Ужасно. Он знает, что сильно похудел, сам даже партнёр говорил ему это неоднократно, всегда пытаясь накормить и заставить спать. А сейчас лицо наверняка ещё больше осунулось, посерело, приобретя нездоровый оттенок, страшные круги под глазами и обкусанные губы не украшали.

— Что… что происходит? — тихо хрипит Чонгук с неподдельной болью в голосе. 

Он медленно подходит ближе, почти что нависая над застывшим Паком. 

— Что с тобой происходит, Чим? — повторяет он более требовательно и тревожно, но в то же время ласково.

— Ничего, просто решил уделить больше времени иссле…

— Хватит мне врать! — вдруг рявкает мужчина, повысив голос, тем самым заставляя Чимина повернуться к нему.

Чонгук никогда не злился. Никогда не кричал. Он хоть и был весьма вспыльчивым, но заводился скорее эмоционально, нежели агрессивно. Сейчас же в его глазах плещется злость, боль, страх, волнение, недоумение — весь спектр эмоций, который испытывает, не понимая происходящего. Видимо, Чимин выглядит куда хуже, чем он думал.

— Зачем ты гробишь себя, своё здоровье, свою жизнь, из-за какого-то исследования?! 

— Это не просто какое-то исследование, — обиженно огрызается Чимин, нахмурившись. — Люди умирают от этой болезни, Чонгук…

— Люди много от чего умирают, к сожалению, всех не спасти, от многих болезней нет лекарства, но это не значит, что ты должен жертвовать собой..! 

— Какая разница, чем я жертвую? — фырчит тот, медленно поднимаясь на ноги, чувствуя, как в груди всё сжимается в неприятных ощущениях, к горлу подступает тошнота. — Кому есть до меня дело?

— Мне! — на повышенном тоне кричит Чон, делая шаг к нему и размахивая руками. — Мне есть до тебя дело, чёрт возьми! Мы же партнёры, Чимин, мы должны действовать вместе…

— Но я ведь просто твой друг, — горестно хмыкает другой, еле сдерживая слезы и кашель. 

— Естественно ты мой друг, Чим, очень близкий и дорогой мне…

Чимин внезапно хватается за грудь, издает болезненный стон, похожий на всхлип, и падает на колени. Он кашляет. Содрогается над землей, весь трясется, пока по щекам хлещут слёзы, а лёгкие точно разрываются. От шумах в ушах он и не слышит дрожащего голоса испуганного Чонгука, плюхнувшего рядом с ним, не зная, что делать. А Чимин уже давится лепестками цветов, откашливая их вместе со сгустками крови на пол. И видит, как замирает от ледяного ужаса Чонгук, впавший в самый настоящий ступор. 

— Н-нет… нет, Чим, пожалуйста, нет… — жалостливо скулит тот и берет его лицо за влажные щеки в свои ладони, поднимая на себя. — Ум-моляю, только не это… 

Чимин видит слёзы в его больших глазах и глубокую боль от осознания стадии болезни ханахаки. Они слишком долго и упорно изучали её, чтобы не знать, что последует в ближайшее время. 

— Кто это? — Чонгук сжимает челюсти, выглядя напугано и разбито, будто одновременно желая и боясь услышать ответ, но уже догадываясь. 

Догадываясь по тигровым лилиям на полу, по тому, как партнёр смотрит на него прямо сейчас, как всегда смотрел и вёл себя с ним, что только в данный момент уже начинает казаться таким до смешного очевидным, но что он напрочь игнорировал, будто был слепым глупцом. 

— И-извини, — выплюнув в сторону ещё один сгусток крови и почти что целый цветок лилии, которым так отчаянно задыхался, сипло отвечает Чимин. 

— Нет, Чим, нет, нет, нет, — из глаз Чонгука стекают крупные слёзы. — Почему… почему ты мне ничего не сказал? 

— Никогда не хотел, чтобы ты себя винил, и всё ещё не хочу, поэтому, прошу, никогда не вини себя за это… 

Чимин еле успевает произнести это, как снова заходится очередным приступом кашля, сгибаясь пополам. Он задыхается, давится, плачет, дрожит. Ему так чертовски больно, что хочется поскорее умереть, лишь бы не испытывать эту боль. Физическую и душевную. Знает ведь, что Чонгук всё равно возьмет вину на себя и не сможет ещё долго простить себя за его смерть. Но всё же эгоистично приятно и поэтично трагично будет умереть почти что в руках своего любимого… 

Как вдруг его приближают к себе и целуют. 

Чонгук прижимается своими губами к его сквозь слёзную влагу, неряшливо, в горестном отчаянии сминает их, забирая с их края один лепесток со словами: 

— Я не могу без тебя, Чимин, я люблю тебя. 

— Как друга, — не менее горестно сипит тот, чувствуя, как воздуха становится ещё меньше, в глазах темнеет. — Твоя любовь платоническая, моя же иная…

— Я буду любить тебя иначе, такой же любовью, как и твоя! — от отчаяния и страха кричит Чон, дрожащими руками вжимая вновь начинающего задыхаться мужчину в себя. — Я ведь… я правда тебя люблю, прошу, только держись! М-мы… мы что-нибудь придумаем! Обязательно придумаем, мы пройдём через этот вместе, слышишь? Я буду с тобой, буду любить тебя!

«Было бы так чудесно… Как жаль, что уже слишком поздно» — проносится в голове Пака, который уже не может ничего сказать из-за встрявшего в горле распустившегося цветка, перекрывшего воздух. По крайней мере он находится в объятиях любимого человека и чувствует долгожданный вкус этих солёных от слёз губ, что беспорядочно целуют его снова и снова. 

Кажется, любовь всё же может быть приятной и тёплой. 

Кажется, Чимин не хочет умирать.