warmth

чонвон всегда зажигает сигарету ровно в два часа ночи. 

это не привычка. привычку можно бросить, а то, что у чонвона уже выработалось за полгода - это ритуал. щелчок металлической, добротной зажигалки, подаренной джеем на день рождения. вспышка синего пламени - опасно горячего, но такого нужного в холодную ноябрьскую ночь с воскресенья на такой же рабочий понедельник. первый вдох - горький, обжигающий глотку. и только после этого ян может выдохнуть, позволяя сигаретной горечи нагло забрать из его головы все мысли. 

первый рабочий день после одной-единственной выходной субботы пахнет прокисшим молоком и чужой ядовитой злостью. он вспомнил, как утром пролил латте на свою форму, и женщина в строгом пальто выпалила: "вы вообще умеете выполнять свою работу?". она смотрела так, будто чонвон лично украл у нее пенсию. а он лишь улыбнулся - той самой улыбкой, которую успел отрепетировать за два месяца почти непрерывной работы в кофейне. хотя на самом деле ему хотелось разрыдаться прямо на рабочем месте, нырнув носом в сладкий крем пирожного. 

потом была пара по маркетингу, где профессор вызвал его отвечать, а он, как на зло, не мог вспомнить ни одной формулы. слова рассыпались, как неправильно помолотые зерна в кофемашине. его пальцы сжимали мел практически до хруста, и он чувствовал, как несколько однокурсников с потока сверлят его затылок взглядом. кто-то посмеивался в самом дальнем углу аудитории, а кто-то томно вздыхал, ожидая от застывшего блондина у доски каких-либо действий.

в раздевалке он смотрел на свое отражение слишком долго. темные круги под глазами, которые, казалось, уже перманентно оттеняли их, сколько бы он не спал; засохшая пенка на воротнике рубашки. ему всего двадцать один, а такое ощущение, будто уже давно переваливало за пятьдесят.

джей появился на балконе через минуту. 

он всегда был рядом уже через минуту. словно ждал там, за дверью, босиком стоя на холодном линолеуме и слушал, как чонвон кашляет после первой затяжки. он выходит на улицу в старой толстовке, у которой горло растянуто, которую чонвон однажды случайно порвал, не желая отпускать его после нелепой ссоры на фоне усталости. ворот следовало бы зашить, но джей не спешит с этим. джей никогда ничего не выбрасывает. 

- горло болит, - говорит джей вместо обычного приветствия, проскальзывая поближе к яну и устраиваясь справа от него. 

голос садится на шепот. сегодня у него было четыре урока: три ребенка, которые не желали играть гаммы и одна девочка, плачущая о том, что у нее не получается играть лунную сонату с первого раза. пак чонсон абсолютно не знает, что делать с чужими слезами. он просто сидит рядом и ждет. учить музыке - значит воспитывать терпение, но чужое терпение джей уже давно истратил на себе, а своего собственного у него и вовсе не осталось. 

- ты забыл купить молоко, - хрипло добавляет он, садясь на старый, шаткий табурет, который они вдвоем нашли возле мусорных баков прошлой осенью. 

- я себя забыл купить, - отвечает чонвон и трется щекой о плечо чонсона. 

это движение такое естественное, что тот даже не вздрагивает. наоборот, просто чуть склоняет голову и подставляет шею. он трется, ластится к нему как кот, которого никогда не гладили - собственнически, жадно, почти больно. он может позволить себе такую слабость только здесь, на девятом этаже, ниже которого весь город спит и готовится к грядущему дню, совершенно не замечая его маленькой шалости.

кожу щеки колет грубая ткань толстовки, но ян даже не кривится. это приятно. он даже позволяет себе представить, что они не в хрущевке с вечно текущей батареей, а где-то вдали от всего мира. 

- подвинься, - джей не ждет ответа. 

он никогда не ждет. просто перехватывает светлого чонвона за талию и усаживает между своих колен - спиной к груди, затылком четко в подбородок. так теплее. пак утыкается носом в макушку и замирает. сигарета, недавно принадлежавшая яну, тлеет где-то на перилах, оставляя длинный столбик пепла, который вот-вот упадет на пол. 

- у тебя волосы пахнут ванилью, - говорит джей куда-то в тишину. - это отвратительно. 

но он снова делает вдох и чонвон смеется первый раз за сегодня. выходит весьма жалко - сквозь кашель и першение в горле - но джей забирает это все себе. кладет ладонь на затылок, перебирает короткие светлые волосы на шее, и смех затихает сам собой. 

внизу проезжает редкая машина. фары вскрывают темноту на секунду, и в этом белом свете чонвон видит их отражение. два силуэта, накрытые одним пледом, два человека, у которых отняли силы, но оставили друг друга. и почему-то становится намного легче. 

- сдал сегодня теорию, - тихо начинает джей. голос вибрирует где-то у макушки чонвона, вибрацией проходится по всему позвоночнику теплыми мурашками. - еле-еле. преподаватель говорит, что я играю без души. как робот. 

- ты играешь лучше любого робота, - ян ловит руку джея и переплетает пальцы. его руки пахнут кофейными зернами, холодные и сухие от постоянного контакта с водой, а у джея - мозолистые, теплые, пахнут металлическими струнами. 

- он прав, наверное. я и сам ничего не чувствую, когда играю. только усталость и желание поскорее прийти домой, - он замолкает на мгновение, а потом едва слышно добавляет. - кроме вечеров, когда ты слушаешь. 

чонвон сжимает его ладонь сильнее. 

они курят молча. точнее, курит ян - чонсон просто держит сигарету меж пальцев, иногда поднося к губам и делая короткие, неглубокие затяжки, от которых сразу заливается кашлем. чонвон каждый раз говорит "не кури", а джей с ухмылкой, своей фирменной, с вызовом, присущей только ему, отвечает "ты первый брось". и так каждый вечер. это тоже ритуал. 

- у меня завтра смена с утра, - ян откидывает голову на его грудь. - в семь. 

- у меня урок в восемь. девочка, наверное, опять не выучила этюд, будет плакать. 

- ты успокоишь. 

- я не умею успокаивать. 

- умеешь, - чонвон поворачивается, чтобы посмотреть паку в лицо. в темноте почти ничего не видно. только острую линию скул, блеск карих глаз и прикушенная нижняя губа. - меня ты успокаиваешь каждый день, даже не замечая этого.

джей не отвечает. он просто притягивает яна ближе, прячет лицо в его плече и замирает. так они сидят долго - пока не погаснет сигарета, пока с балкона не начнет тянуть холодом даже сквозь плотную ткань тяжелого пледа, пока в соседней квартире не послышатся звуки включенного телевизора. 

- пойдем спать, - устало хрипит джей, но ничего не делает. 

чонвон кивает, но не двигается. ему нужно еще несколько секунд. несколько секунд, чтобы набраться сил на завтрашний день - на кофе, на формулы, на улыбки, на очередное "вы вообще умеете выполнять свою работу?". несколько секунд, чтобы запомнить тепло, которое сейчас растекается от спины до груди. 

- джей. 

- мм?

- спасибо, что забрал сигарету. 

он усмехается. одними губами, но этого достаточно, чтобы чонвон почувствовал эту усмешку всем телом. 

- я всегда забираю то, что тебя убивает, - отвечает он и тянет блондина за собой. - пойдем. завтра тяжелый день.

они закрывают балконную дверь. плед так и остается на табурете. завтра утром, когда чонвон уйдет на смену, джей принесет его в комнату и сложит на кровати, оставив в ногах. чонвон знает это. так же, как и знает, что на столе уже стоит банка с медом для горла джея. 

спят в обнимку, хотя кровать ничтожно маленькая, чтобы достаточно удобно разлечься там вдвоем. ян прижимается спиной к груди чонсона, ощущая, как вздымается и опускается чужая грудная клетка, чужие ребра, и думает, что, наверное, счастье именно в этом. не в грандиозных вещах, а в том, что есть кому забрать сигарету в два часа ночи и бессовестно сказать: "у тебя волосы пахнут ванилью. это отвратительно."

за окном из-за горизонта виднеется серый рассвет. завтра они снова будут усталыми. завтра снова будет кофе, гаммы, чужие лица и бесконечные "вы можете лучше". но прямо сейчас у чонвона есть этот балкон, сигарета, которую у него забрали, и руки джея на своей талии.

и этого достаточно.

***

утром ян встает первым. когда первый звон будильника рассек гробовую тишину комнаты - его рука резко, инстинктивно потянулась к телефону, чтобы заглушить источник шума и дать паку поспать лишний час до его собственной работы. 

ему удается вырваться из цепких лап джея не сразу, но он всегда думает о том, насколько ему повезло в том, что его сон всегда отличался своей крепостью. наверное, он бы действительно даже не поднялся на пушечный выстрел, как привыкли говорить в народе. а, может, он всегда просто слишком хорошо притворялся спящим. 

чонвон крадется по комнате, точно кошке на ее мягких подушечках пушистых лап, собирая всю форму. он снимает с вешалки свои серые джинсы, сразу же натягивая их на себя, не позволяя утреннему ноябрьскому холоду добраться до его еще сонного тела, находит пару носков в коробке под кроватью - он обещал себе разложить их в шкаф еще полгода назад, когда они только заселились в новую однушку, но времени на это катастрофически не хватало, а потом он и вовсе привык, находя в этом что-то уникальное. 

перед выходом из спальни, он на целую минуту задерживает взгляд на кровати. джей спит на животе, раскинувшись по всей площади. одна только его рука, полностью вытянутая, как струна его гитары, занимает половину места. чонвон смотрит, внимает. всего минуту, но этой минуты достаточно, чтобы привычный, уже рутинный укол нежности почувствовался где-то в области груди, сменяясь одиночеством, потому что они снова разойдутся на двенадцать с лишним часов.

за дверью многоэтажки ноябрь встречает чонвона грубой пощечиной. 

ветер сырой, настырный и холодный, заставляет чувствительную кожу на лице яна сразу обрести пунцовый цвет, а его самого - инстинктивно носом нырнуть поглубже в теплый вязанный шарф, подаренный заботливой мамой чонсона на прошлый новый год. ветер проскальзывает сквозь него, залазит под толстовку, которую он надел второпях, а морось в воздухе, от которой все вокруг становится мокрым - ноги в кроссовках, волосы, даже ресницы, - заставляет почти вслух выругаться. он снова придет на работу неопрятным, тратя лишние десять минут на исправление хаоса от рук природного катаклизма. 

чонвон не берет зонт. его нужно искать, а в пол шестого утра у него нет на это ни сил, ни времени. он просто идет, опустив голову на сырой асфальт, где в лужах отражается свет еще работающих уличных фонарей, и он расплывается, когда ян кроссовком встревает прямо в отражение, отчего то брызгами разносится вокруг. и он снова почти вслух ругается. 

изо рта валит пар. 

он включил музыку уже на третьей секунде после выхода из подъезда. тишина сейчас - непозволительная роскошь. в тишине он начнет думать. думать о грядущей двенадцатичасовой смене в кофейне. он даже на пары сегодня не успеет, наверное, но от этого ему ни капли не становится легче. 

плейлист составлял джей. чонвон не просил, просто один раз открыл приложение и увидел новый плейлист с названием "для дороги". чонсон чувствовал музыку как никто другой. у него не было описания, обложки, только семнадцать треков, которые тот включал раньше, когда они курили вместе на балконе, смотря на крыши соседних многоэтажек. и ритмы песен, пропитанные такой же осенней хандрой, сладким ядом питают его подвешенное состояние - хорошо.

джей знает, в какой момент ему станет слишком тоскливо, и именно в этот момент включает то, что может его удержать. 

но ян все равно начинает думать. о студентах, которые легли в два и проснутся в двенадцать, потому что на пары им надо только ближе к часу. он не позволяет себе думать о том, что кому-то необязательно стоять по несколько часов у кофемашины, но он настолько устал, что пошел бы на многое, лишь бы оказаться в шкуре одного из них хотя бы на день. 

он не злится, честно. 

просто иногда - как, например, сейчас, под холодным ноябрьским дождем - он чувствует себя функцией. кофейной функцией, учебной функцией, уставшей функцией, которую можно заряжать по три-четыре часа в сутки и этого самого заряда ему хватит ровно на смену стоя. а пары, на которых можно будет сидеть за столом, будут проходить уже в режиме энергосбережения. 

в отражениях луж он не узнает себя. ему всего двадцать один, а единственное, чего он хочет - это один день, когда ему не нужно будет вставать. один чертов день и дальше он позволит выжимать с себя все соки дальше. 

ему холодно, хочется спать. ему мокро, поэтому он ускоряет шаг и почти бежит до кофейни.

за дверью его встречает уже въевшийся в корку подсознания запах кофейных зерен. удивительно, что ванильный шампунь еще в состоянии перекрыть эту горечь и заставлять джея морщиться от того, насколько сладкий аромат интенсивен. 

он проходит за стойку, вешает куртку на крючок в подсобке, натягивает фартук. руки двигаются автоматически - завязывают бантик сзади, поправляют выбившуюся прядь осветленных волос, проверяют уровень воды в кофемашине. чонвон делает это с закрытыми глазами и только на полпути понимает, что они действительно закрыты. 

он открывает их, видя в зеркале подсобки свое собственное лицо. тени под глазами стали глубже, хотя с момента пробуждения прошло всего два часа. или три. он сбился со счета и перестал считать минуты на моменте выхода из квартиры. 

- чонвон-а, ты сегодня первый, - мило говорит менеджер хесу, появляясь из-за спины с чашкой американо. хесу всегда с американо. она пьет его черным, без сахара и молока. говорит, что только это сдерживает ее психику на рабочем месте. - минхо заболел, так что ты сегодня сам до обеда. 

- сам?

- да, сам. справишься, ты же у нас профессионал. - хозяйка в подбадривающем жесте хлопает его по плечу и скрывается в кабинете, оставляя чонвона наедине с кофемашиной и пустым залом. 

профессионал. 

ян усмехается. он умеет готовить латте с пенкой-сердечком, различать зерно по запаху с закрытыми глазами и улыбаться так, что клиенты пишут в отзывах "приятный персонал". но быть профессионалом в двадцать один, когда это дело не является любимым и не приносит ему огромной финансовой стабильности - не самый большой повод для гордости. 

первые два часа проходят ровно. 

кофейня просыпается медленно, постепенно. сначала забегает мужчина в костюме и без галстука - ему эспрессо, двойной, и побыстрее. потом две женщины с колясками, заказывают капучино на овсяном и целый час обсуждают садик. потом студент, который сидит с одним стаканом американо три часа и занимает лучший столик.

чонвон работает словно машина, и может даже посоревноваться с кофемашиной в своем автоматизме. нажимает на кнопки, взбивает молоко до красивой пенки, протирает столешницу, улыбается. потом снова нажимает на кнопки. потом улыбается. он перестает различать лица уже после пятого клиента.

к часу дня чаша кофемашины переполняется. или не кофемашины, а чонвона. 

все начинается с женщины в норковой шапке. 

знакомая, кстати, женщина. та самая, которая вчера сказала: "вы умеете выполнять свою работу?" сегодня она появляется на пороге как призрак прошлого, и чонвону хочется выпрыгнуть в окно. но он не выпрыгивает. он улыбается - лопатками, челюстью, всем телом, от которого осталась одна усталость.

- добрый день! что будете?

- латте, - она даже не смотрит на него, уставившись в экран телефона и подписывая что-то важное, наверное, потому что ее четкие черные брови сводятся к переносице. - с ореховым сиропом. и капучино на миндальном. только не перебейте вкус латте. 

чонвон кивает и его руки уже делают все сами: вбивают в программу заказ, достают стаканы, наливают молоко, включают кофеварку. и женщина почему-то недовольна. 

- долго, - выплевывает она. - я на совещание опаздываю.

- сейчас, - говорит ян. он ждет, когда нагреется молоко. ждет ровно столько, сколько нужно. не секундой меньше.

латте готов. чонвон протягивает стакан. женщина берёт, не глядя, и на выходе сталкивается с другим клиентом. кофе проливается, растекаясь по полу. 

- вы разлили, - она стоит на пороге и требовательно смотрит на яна. - ужасная кофейня. долго и грязно. я напишу на вас жалобу. 

- но я не виноват, - тот говорит настолько тихо, что уже находящаяся за порогом норковая шапка его не слышит и вовсе. 

уже через три минуты чонвон стоит посреди зала со шваброй в руке. клиенты смотрят на него. две женщины с колясками замолкают. студент поднимает голову от ноутбука. все смотрят на парня в фартуке, у которого дрожат руки.

в груди у него тесно, слишком тесно. ян не может вздохнуть - что-то давит изнутри, и он прекрасно знает, что это. слезы. или крик. или и то, и другое одновременно. он не плакал уже сто лет и, кажется, позабыл, каково это - чувствовать облегчение после того, как позволяешь кому в горле выйти наружу. но он по кусочку выходит на балконе с джеем, когда тот в очередной раз забирает у него сигарету. 

пальцы нащупывают в кармане бумажку. 

чонвон вытаскивает её, разворачивает дрожащими руками. записка джея, та самая. на ней всего три слова: "держись. я рядом".

он перечитывает раз. два. три.

но чонсон сейчас далеко не рядом. он сидит за несколько десятков кварталов в консерватории и играет гаммы, которые никто не слушает. 

ян складывает бумажку в несколько раз и снова прячет ее глубоко в карман своих серых джинсов. берет в руки швабру и вытирает лужу. улыбается следующему клиенту. 

он ведь профессионал. 

и чонвон выживает до конца смены. 

четыре часа. триста двадцать семь минут. девятнадцать тысяч шестьсот двадцать секунд. он не считал. почти.

когда часы показывают восемь - хесу выпускает его на улицу. чонвон снимает фартук и выдыхает. 

на улице все так же серо, мокро и холодно. единственное, что поменялось - оттенок неба, который из-за густых туч окрасился на несколько тонов темнее. но в наушниках - тот самый трек, который сегодня утром напомнил о джеевой игре. чонвон не переключает. он идёт домой - нет, не домой. в квартиру. где его, наверное, ждёт уставший музыкант с больным горлом и в растянутой толстовке с порванным воротом.

чонвон прибавляет шаг. 

***

джей просыпается от холода. 

это странно - они спят под одним одеялом и чонвон обычно греет как печка. но чонвона нет. простыня рядом остыла, подушка смята, и вся кровать в его перспективе кажется слишком большой для одного человека. джей щурится на будильник: половина седьмого. ян ушёл сорок минут назад.

он снова закрывает глаза. пытается провалиться обратно в сон, где не нужно вставать, не нужно вести уроки, не нужно улыбаться ученикам, которые ненавидят музыку, но родители заставляют их заниматься. сон никак не идёт. в голову лезут мысли - тяжёлые, как ноябрьский туман за окном. 

садится на край кровати, трет глаза ладонями и смотрит в окно. на ту ноябрьскую серую муть. дождь уже не идет, но воздух настолько плотный, что кажется, будто можно смело откусить кусок и подавиться. 

на кухне джей находит чайник. ставит его на плиту, достает кружку. на дне кружки - коричневый развод от вчерашнего кофе. чонвон не отмыл. но он смотрит на этот развод и почему-то даже не злится. просто наливает воду, достает пакетик мятного чая и ждет. 

чайник закипает, а чонсон не слышит свиста. он сейчас где-то далеко, в своем внутреннем мире, где нет ни зачетов, ни этюдов, ни преподавателей, которые говорят: "ты играешь как робот". 

чайник свистит. джей не реагирует. 

свист становится громче. пак вздрагивает, выключает плиту и заваривает чай. пьёт маленькими глотками, обжигается, но не чувствует вкуса.

одевается он почти вслепую. черные джинсы, серая водолазка, сверху - потёртый свитер, который чонвон купил в секонд-хенде и сказал: "тебе идёт, ты в нём похож на настоящего преподавателя". джей тогда засмеялся, а свитер носит до сих пор. и преподает, кстати. 

в консерваторию идти полчаса. он выходит из дома с опозданием на десять минут и почти бежит.

первый урок - мальчик по имени джихо. 

джихо девять. он сидит на пианино с таким лицом, будто его привели на казнь, а детские пальцы лежат на клавишах как неживые. но джей терпеливо ждет. 

- играй гамму до мажор. 

- я забыл. 

- ты не забыл. ты не учил. 

джихо смотрит в сторону. чонсон делает глубокий вдох. воспитывать чужого ребёнка - не его работа. учить играть - его работа. но как ему научить играть того, кто не хочет?

- давай вместе, - говорит джей и садится рядом. сыграв несколько нот, он чувствует, как напряжение в теле мальчика немного отпускает. он повторяет. фальшиво, невпопад, но повторяет. это уже прогресс.

- хорошо, - говорит пак. - ещё раз.

джихо играет лучше. чонсон кивает, хотя внутри пусто. он не чувствует гордости, не чувствует радости. он чувствует только одно: то, как на самом дне его сознания тихо работает счётчик. осталось три урока. потом репетиция. потом домой. потом чонвон.

второй урок - девушка-подросток есоль. 

ей пятнадцать, и она играет "к элизе" так, будто перекатывает по клавишам мешки с цементом. без души, без желания, без той самой искры, с которой бетховен писал эту пьесу. 

- есоль-а, - осторожно начинает джей. - ты вообще чувствуешь, что играешь?

- а какая разница? - есоль захлопывает крышку пианино. - все равно никто не слушает. учитель музыки в школе сказал, что у меня нет слуха. мама заставляет заниматься, потому что "девочка должна быть культурной". а я хочу в футбол.

джей молчит.

он очень хочет сказать, что она неправа. что музыка - это не про слух. что можно не слышать ноты, но чувствовать их животом. что он сам иногда играет так, что руки немеют, а в груди разрастается что-то огромное и светлое. но он не говорит.

потому что есоль права. ее все равно никто не слушает. как и его. как и чонвона с его кофе и разлитым молоком.

- играй, как хочешь, - наконец говорит джей. спокойно и по-доброму. - забудь про бетховена. просто стучи по клавишам. сильно, как будто отбиваешь футбольный мяч.

девочка смотрит на него с подозрением. потом улыбается. и бьет по клавишам - хаотично, громко, без всякого смысла.

- ничего себе, - говорит она, и в ее голосе наконец-то слышится нотка энтузиазма. - это весело.

чонсон почти улыбается.

третий урок - взрослый мужчина мистер хван. 

мистеру хвану почти под сорок. он пришел на уроки по настоянию жены, которая считает, что "в муже должна быть романтика". растерянный мистер хван не понимает, что такое романтика, и даже не хочет понимать. он сидит на пианино с каменным лицом и повторяет аккорды механически, как солдат на службе в армии. 

джей терпеливо объясняет, как брать септаккорд, но его никто не слушает - мистер хван пялит в телефон. 

- вы не слушаете. - возражает пак, и чувствует, как бомба замедленного действия внутри него доходит своего пика. 

- я слушаю. - отвечает мужчина все так же не отрываясь от своего телефона. 

- тогда повторите. 

в ответ получает тишину. но он ждет, и тишина затягивается. 

в какой-то момент джей понимает, что больше не может. не может учить тех, кто не хочет учиться. не может дарить музыку тем, кто её не заслужил. не может улыбаться и делать вид, что всё в порядке.

- урок окончен. 

- но прошло только двадцать минут. 

- урок окончен. - и джей неприклонен.

он выходит из класса - быстро, точно убедившись в том, что мистер хван уже скрылся за поворотом, - закрывает дверь и прислоняется к холодной стене лбом. прохлада от штукатурки чуть остужает весь его пыл, скопившийся за день. ему приходится закусить губу, чтобы не закричать в голос прямо посреди учебного заведения. 

чонсон сидит в пустом коридоре консерватории. его глаза уставлены на телефон, экран которого показывает старые фотографии. вот ян чонвон в нелепом фартуке, весь такой домашний и теплый. на следующей - ян чонвон спит, свернувшись в какое-то подобие клубка, словно кот. вот балкон и две сигареты на перилах. 

листает фото, пока не натыкается на видео. короткое, на десять секунд. чонвон снял кошачьи лапки на стекле кофейни. в кадре - только мокрое стекло и пять розовых подушечек, которые ян прижал к нему изнутри. без звука. без пояснений.

джей смотрит это видео пять раз подряд.

на шестой раз он замечает, что улыбается. по-настоящему, не для учеников, не для преподавателя. просто потому что где-то там, за несколько десятков кварталов отсюда, есть человек, который присылает ему кошачьи лапки вместо "как дела?".

он прячет телефон в карман и идет на репетицию. 

она заканчивается в десять. 

чонсон играл этюд шопена. преподавательница - пожилая женщина с седым пучком - снова твердила ему что-то про игру робота. "техника хорошая, но где чувства?". джей просто молча кивал. 

он не стал говорить, что сегодня у него было три урока, что на первом мальчик ненавидел гаммы, что на втором девушка мечтала о футболе, а на третьем взрослый мужчина нагло втыкал в телефон. что он не спал нормально уже неделю. что единственное, что держит его на плаву - видео с отпечатком кошачьих лап на стекле кофейни. 

просто не стал говорить. 

он только собрал ноты, натянул свитер, который купил чонвон, и вышел на улицу. в кармане вдруг зажужжал телефон. сообщение от чонвона: "дома буду поздно, не теряй меня". 

улыбнулся в темноту и подумал, что никогда не теряет. 

в одиннадцать вечера джей заходит в пустую квартиру. 

яна нет. на столе остывший ужин, который, наверное, заказал для них чонвон. пак садится, смотрит на холодную лапшу и чувствует, как внутри копится усталость. сильнее обычного. комками. 

он не включает свет, идет на балкон, садится на холодную плитку и ждет. как верный пес. 

когда снизу слышится звук захлопнувшейся двери подъезда, он знает - это его чонвон. 

он встает, открывает дверь балкона и выходит навстречу. блондин стоит с сигаретой , которую зажег только что. лицо белое, с темными кругами под глазами. он молчит. джей тоже. 

но потом чонвон шагает вперед и просто падает ему на грудь - тяжело, без сил утыкаясь носом в шею. а пак обнимает его, прижимает к себе и шепчет в светлую, ванильную макушку то, что хотел сказать весь день:

- я рядом.