всё равно моим будешь . . .

Викторов многим казался странным ещё с самого первого класса: пустой взгляд, нервные тики — он выделялся своей серостью и молчанием. Про дружбу он знал только из мультиков, в реальности же друзей у него не было никогда абсолютно. Было ли ему от этого плохо? Он сам не знал. В начальной школе его все игнорировали, кто-то даже боялся, хотя Глеб сам шугался их иногда. Одноклассники были для него чересчур уж громкими.

Время шло, а его по-прежнему все игнорировали, вот только теперь в этой тишине начали пускать про него слухи. Кто-то твердил, что у него шизофрения или, может, даже аутизм. Другие и вовсе думали, что у него умерли родители, а кто-то считал его наркошей. Сам же Глеб никак на это не реагировал внешне, но внутри фитилёк злости медленно-медленно горел — и когда-нибудь да ёбнет.

Но это потом, а сейчас же...

Утро нового дня встретило Викторова осенним холодом и летящими в окно листочками на фоне серой панельки, что виднелась сквозь стекло в щели между занавесками. Атмосфера на улице никак не отличалась от той, что была в квартире: так же скучно и тускло. Викторов на тонких босых ногах побежал на кухню. Как обычно, матери не было — он почти не видел её дома, она постоянно работала, а отца не было уже давно. Единственным источником тепла являлся котёнок, целыми днями бегающий либо просто так по квартире, либо за Глебом ради еды или ласки. Наполнив явно большеватую для мелкого пушистика миску в углу комнаты кормом, он стал собираться в школу. Сам, как обычно, не завтракал: аппетит у него был не очень, особенно утром, оттого он и был, наверное, худющий.

Сверху он надел куртку в которой он ходил уже третью осень и постоянно в ней мёрз. Нравилась она ему или нет — было плевать, возможности купить новую не было. Встав перед зеркалом, он снова увидел ненавистное лицо: бледное и худое. Поправив рукой растрёпанные кудри, он обулся и выбежал из квартиры.

Перешагивая через лужи, отражающие тучи в пасмурном небе и ставшие последствием ночного дождя, Глеб в скором времени добрался до обшарпанного здания, являвшегося худшей школой города. И вправду, там было плохо как внешне, так и внутренне: на стенах облезла краска, потолки постоянно протекали, а побитые окна в коридорах иногда могли попросту заклеить скотчем.

Зайдя в здание, он вновь начал чувствовать на себе взгляды людей вокруг. Конечно, по большей части они ему лишь мерещились — почти все уже игнорировали его присутствие. Были типы, что не прочь посмеяться над слабым, но прямые издевки в сторону Викторова были редкостью, хотя в каком-нибудь паблике по типу «Подслушано школа №32» его имя не раз можно было встретить.

После того как в здании на удивление включили отопление, в классе стало ужасно душно, тем более в синтетической, нихуя не дышащей рубашке, при виде которой пот начинает течь сам по себе. Поэтому со звонком на перемену Глеб вышел в коридор вдохнуть воздух чуть свежее, чем тот, что был в классе. Встав у подоконника, он стал нервно рассматривать пальцы на тонких руках. Ощущение чужих взглядов не пропадало, они были шёпотом в тишине мозга Глеба. Но эту внезапную тишину разогнал смех каких-то мальчишек, вывалившихся из соседнего кабинета, в котором учился уже девятый класс. Глебу они казались слишком взрослыми, хоть сам он был в восьмом.

Среди двух знакомых ему парней он разглядел незнакомое ранее лицо. «Новенький, что ли?» — подумал он, пялясь на парня. Тот так радостно улыбался и шёл, наверное, с новыми друзьями, которых обрёл в первый же день. Глеб мог бы позавидовать, но нет. Люди вокруг вмиг потеряли смысл. Сердце колотилось как никогда ранее. Кудряшки у него были мельче, чем у Викторова, холодные серо-голубые глаза, улыбка — всё это открывало для Глеба совершенно незнакомые чувства, слишком странные для него. Он продолжал рассматривать парня с ног до головы, безумно восхищаясь каждой частью его тела. Ни на одну девчонку так сроду не смотрел, а уж тем более на парня...

Минуты не прошло, как к новенькому подбежала какая-то девочка. Тот ей явно понравился, и, почувствовав себя героиней дешманского сопливого романа с вб, она с уверенной улыбкой подошла к парню. Эту сцену Глеб, конечно, не оценил — он явно хотел, чтобы тот отшил тёлку поскорее. его пронзила сильнейшая ревность — будто после одного-единственного взгляда голубоглазый превратился в его собственность. Хотелось прямо сейчас взять и зарезать всех тех, кто вообще смел смотреть в его сторону, но, конечно, он этого не мог.

***

С тех пор жизнь разделилась на «до» и «после». Все мысли были замкнуты на нём: на этих глазах, на этом теле, которое Глебу порой хотелось касаться повсюду. Он стал чаще выходить в коридор, чтобы просто смотреть, как тот вновь и вновь выходит из класса со своими друзьями — Глеб ненавидел их всеми фибрами души. Немного позже ему удалось разузнать, что парня зовут Серафим.

Ему хотелось быть всё ближе, он даже начал представлять их общее будущее: как они будут счастливы вместе, как Серафим будет гладить его кудри, шептать признания, а может, даже делать с ним что-то очень неприличное. Викторов даже немного стеснялся своих «грязных» мыслей; казалось, что он сходит с ума, но поделать с собой ничего не мог.

Теперь, что бы он ни делал, всё так или иначе было связано с Симой. Вместо уроков он сидел и по памяти рисовал его в блокноте, а приходя домой, расцеловывал эти рисунки, лёжа в кровати. Каждый день в комнате этого тихого подростка бушевала буря одержимости. То он рыдал с лезвием в руке от мысли, что им не быть вместе, то снова мечтал о счастливом будущем.

Он узнал даже, где Серафим живёт. Почти каждый день Глеб поджидал его после школы за углом и шёл следом, представляя себя рядом. Сам же Серафим порой замечал эти явно неслучайные странности, но старался не зацикливаться. Хотя каждый раз, когда он ловил на себе этот очарованный взгляд, его окутывала вовсе не взаимная симпатия, а лёгкий страх и даже паника. Он пытался переубедить себя: «Точно ли он на меня смотрит? Да что с ним вообще такое?» Конечно, друзья рассказывали ему про «странности» Викторова, но Серафим не придавал этому значения — считал просто обычным тихим мальчиком, какие есть в каждой школе.

Придя домой после очередного дня «охоты», Глеб был счастлив как никогда. Ему удалось сфотографировать Серафима в неплохом качестве. Он чуть не попался, но всё же у него наконец-то получилось!

Он пересматривал снимки вновь и вновь. Время перевалило за полночь, а он всё не мог перестать смотреть на это лицо, на это тело. В голове снова всплывали образы того, как бы он обласкал Серафима прямо сейчас. Эти фантазии заставили правую руку скользнуть ниже, пробираясь сквозь ткань одежды, которая сейчас только мешала. Наконец ладонь добралась до желанной цели. Как только пальцы коснулись паха, Глеб вздрогнул, сводя колени. Схватив телефон и ни на секунду не отводя взгляда от слепящего в темноте экрана, он старательно внушал себе, что это делает не он, а сам Серафим. Желание нарастало. Прикусывая губу, он задал темп, не сдерживая тихих стонов вперемешку со всхлипами. На глазах выступили слёзы, готовые вот-вот покатиться по бледным щекам — то ли от накативших чувств, то ли от яркости представленного.

Движения становились всё быстрее и резче, пока Глеб наконец не кончил, извиваясь на животе с протяжным мычанием. Минутное наслаждение в сладком экстазе тут же сменилось пустотой и осознанием: в комнате нет ни одной живой души, кроме него самого. А экран телефона продолжал гореть фотографией Серафима. Не выдержав, Глеб расплакался от горькой правды и невозможного желания наконец-то добиться своей заветной мечты.

— Всё равно моим будешь, Сима, — прошептал он слишком громко шмыгая носом в этой мёртвой тишине.