воскрешённое.

Удивительно оказаться на помолвке, предшественницу которой благополучно похоронил где-то в небольшом французском ресторанчике с ламповой приятной атмосферой, доверчивыми и глупыми официантами, которые подливали масла в огонь, поглядывая в сторону Шерлока, ведь именно в тот момент глаза его прожигал взгляд, полный искренней ненависти и непонимания. Хотелось закричать, глядя прям в те голубые глаза напротив, что содержали в себе море, штормившее и неспособное успокоиться: "Очнись же, я жив! Правда жив". Но молнии, что смешивались с темно-синими молниями были столь неуверенными именно из-за сомнений по поводу реальности происходящего, видимо. Увидеть человека, что два года считался покойником и, не то, что знать о его смерти, а видеть, как того клали в гроб... Это несомненно сведёт с ума любого, не говоря об убитом горем.

Но сейчас те же глаза взирали на Холмса и в них мелькала лишь одна мольба: "Давай на этот раз всё будет хорошо, прошу тебя", и детектив не смел её ослушаться, ведь в данный момент в метре от него стоял бывший военврач с человеком, что рвался вытащить того из костра, в обнимку. Да, они явно стоят друг друга...

Рядом сидела миссис Хадсон и щебетала что-то про счастливую семейную жить, которую, как она выражалось, хотя бы им желает увидеть, так как свой шанс упустила. Паре, которой и посвещались все эти рассказы, несомненно должно было быть неловко, но, тем не менее, оба помолвленных сидели с улыбками и аккуратно жались друг к другу – не так "аккуратно", как прижимаются к телу партнёра молодые люди, а более по-домашнему, заботливо и с безмерной благодарностью судьбе за то, что дала возможность быть вместе.

Даже несмотря на то, что пришла Молли с тем самым молодым человеком, которого буквально неделю назад во всех подробностях описывала детективу-консультанту Молли, обстановка не казалась напряженной или наиболее странной, чем была – как тут разило уютом, так и продолжало давать какой-то жизненной энергии, которую, что невероятно удивительно, смог прочувствовать Холмс. И при этом Шерлоку было странно, что кто-то настолько был одержим им, что старался скопировать его с ног до головы без изменений и помарок. Почему-то именно "копирование" казалось брюнету идеальным описанием какой-то маньячной мании к стремлению быть тем, кто сможет повторить образ и привычки того, кто в последнее время слишком уж часто мелькал в новостях после своего "невероятного возрождения". Хотя, кто ж этого Тома знает... Очевидно, что Шерлок может сейчас провести анализ и выяснить всю подноготную парня, даже то, сколько раз перед встречей с Хупер он принял душ, но сейчас это не являлась важным этапом какого-либо расследования, потому данную затею Холмс рассчитал, как глупую затею, что лишь отнимет столь драгоценное время.

Хоть в каждом из тех людей, что сидели здесь были со странностями и своими секретами – откровенно детскими и смешными или теми, до которых Шерлок сам дорвался лишь спустя какое-то время после знакомства, но именно они были теми маленькими моторчиками или даже состовляющими магнила, что тянули детектива к себе последние два года. Ведь именно их назвал Мориарти тогда, на злосчастной крыше, когда Холмс был в шаге от того, чтобы убить своего кровного врага во что бы то ни стало. Они стали двигателями всей той операции, которую Майкрофт втайне считал самой успешной за всю свою карьеру, а Шерлок наименовал папку со всеми воспоминаниями с ней у себя в Чертогах, как "Самый провальный успех" (блог Джона вынудил его начать думать ванильными цитатками и глупыми оговорками).

Возможно, – того, кто неоднократно просыпался от выстрелов в стену, грозившись, что поднимет квартплату, и того, кто неоднократно пулей въезжал на Бейкер-стрит с нарядом полиции по самым диким причинам, и того, кто всё это время мистер "я сам у себя на уме" был жив, того, кого Шерлок видел четвёртый раз, но уже успел прописаться некой формой уважения к нему, и даже того, перед кем несколько дней назад извинялся в фальшивых слеза за всё содеянное за последние годы, – Холмс мог назвать теми, кто давал надежду, делил с ним всё и даже больше и отдавал последний ломоть хлеба, как выразилось бы старшее поколение, общественно принятым для близких людей словом – друзья.