ворон и воробей
эмяГолова гудела, как колокол на праздник.
Ему понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что он не утратил зрение: просто в доме было слишком темно. Разумеется. Окна заколочены. Больше всего на свете ему хотелось снова свернуться клубочком под колючим шерстяным одеялом и снова задремать, чтобы спрятаться от назойливой головной боли…
Но жажда пересилила.
Равенн застонал и нечеловеческим усилием скинул себя с кровати на пол, тут же уткнувшись носом в прогнившие деревянные доски. Терпкий запах пыли защекотал ноздри, и он чихнул, поднимая с пола мутные белесые облачка. Равенн прислушался к себе: желания убрать комнату не появилось. Зато убраться — да.
Он гусеницей подполз обратно к кровати и кое-как проскользил по ней лицом, с опорой принимая вертикальное положение сначала на коленях, а чуть погодя и на ногах. Застонав, Равенн прижал руки к животу, как будто стараясь зажать края сквозной раны; он мысленно выругался. Длинные рукава-крылья подмели пол, и он наконец-то выпрямился в полный рост.
Двигаясь на ощупь, он выбрался из спальни и прошел по коридору к столовой, совмещенной с гостиной. Сонливость упрямо липла к векам; Равенн потёр их костяшками и зевнул, пытаясь вспомнить, осталось ли со вчера вино…
За столом кто-то сидел.
Кто-то маленький, темный и мохнатый.
— Твою же!..
За восклицанием последовало ювелирное, изящно подогнанное нагромождение самых забористых ругательств, достойное лучших архитекторов словесности; выплюнув последнее слово себе под ноги, Равенн едва скрыл гордую улыбку. Обычно от такого отборного мата его гости смущались и уходили прочь!
Существо за столом, однако, не пошевелилось.
В душе Равенна закопошились сомнения: может, там никого и не было? Всего лишь сваленные в кучу вещи, в темноте напоминающие человека. Такое бывало.
Аккуратно перенося вес, чтобы под ногами не заскрипели половицы, Равенн подкрался ближе к столу и прищурился, пытаясь вглядеться в «голову» существа. Слишком низко. Просто дикий зверь? Злобный карлик? Гном?..
— Фёрйетмэйэй, — жизнерадостно отозвалось существо.
Равенн схватился за сердце и осел на кресло напротив. Он даже забыл произнести молитву — на всякий случай; потом это ещё долго терзало его: вдруг тогда бы со всем и было покончено?
— Чур меня, — осторожно отмахнулся от проклятия Равенн и уставился на существо.
На него в ответ глядели блестящие в темноте глаза. Он различил и скалящиеся в улыбке зубы с чуть выступающими клычками; на плечах существа ерошились короткие, вперемешку с пухом перышки, больше напоминавшие о куцем слётке.
— Фёр-йет-мэй-эй, — терпеливо повторило оно.
— Ты меня не тронешь, — убедительно проговорил Равенн и поднялся.
Не разрывая взгляда, он отошел к окну и снял с гвоздей доску. Бархатистый утренний свет, пробравшийся наконец в дом, окрасил голову существа: Равенн наконец-то различил обычное мальчишеское лицо, обрамленное связанными в длинную косицу каштановыми волосами. «Просто кто-то из местных детей,» — подумал Равенн и наконец-то выдохнул.
— Я добрался очень поздно, и на улице было ужасно холодно, — затараторил мальчишка. — Тогда я постучал, но мне никто не открыл, так что я и решил, что ничего страшного, если я подожду сеанса в гостиной. Там было открыто, честное слово!
Всё внутри Равенна клокотало не то от ликования из-за того, что гость оказался обыкновенным ребенком, не то от раздражения из-за того же; так или иначе, он подхватил пришельца под мышки и выставил за порог.
— Читать умеешь? — деловито осведомился Равенн, отряхивая ладони.
— Ещё как! — просиял мальчик. — Я учился у придворного писаря в замке Смультронстэллет, и это чрезвычайно забавное название, ведь в переводе это…
— Что тут написано?
Так грубо перебитый мальчик смутился и послушно уставился на доску, прибитую рядом с дверью.
— «Режим работы — с заката до рассвета закрыто», — старательно прочитал он. — «С рассвета до заката тоже». Но ведь…
Пока он поворачивал голову обратно к Равенну, дверь уже оглушительно хлопнула. Стукнул засов.
Равенн никого не принимал уже семь лет. Отголоски былой славы утихали нехотя, и с каждой новой волной просителей ему приходилось забираться всё дальше и дальше, пока он не оказался в самой чаще под присмотром лесного бога. Тут, по крайней мере, шепот мертвых, к которым он когда-то охотно склонял уши, наконец умолк. Его никто не знал, и если Равенн по пьяни и рассказывал чего Бьорну под чашу вина — то добродушный здоровяк все равно ему не верил. А кто узнает в оборванном отшельнике знаменитого колдуна, к которому за помощью обращались короли и даже сами боги?
Его устраивала жизнь в глуши, подарившая блаженную тишину. Лучше быть беспомощным, чем поехавшим.
— Мне очень хотелось бы стать твоим учеником! — пискнул мальчик, пытаясь допрыгнуть до открытой полоски окна.
— Моё не дело, — отрезал Равенн и потянулся к бутылке вина на столе. Заглянул в горлышко да взвесил в руке, проверяя; похоже, мальчик до неё не добрался. Славно.
— Мама говорила, что мне нужен хороший учитель, ведь сам я со своими силами справиться не смогу! Мама учила меня, но разве этого достаточно, чтобы…
— А мама не учила тебя уважать старших? — огрызнулся Равенн и снова заслонил окно доской.
За окном стихло. Равенн запоздало подумал о том, что, наверное, мать не отпустила бы чадо в одиночку так далеко. Значит, никакой матери.
К матери он его посылать не стал.
Но и на улице Равенн показываться не спешил. Он зажег канделябр — жалкий обломок роскошной жизни — и обошел свои скромные владения; спугнул пару мышей и подбросил в камин сочинения своего старого соперника. Не зная, чем себя занять, он немного почитал что-то из любовных романов: хотите — верьте, хотите — нет, но развлечение было преотличнейшее, да и вполне интеллектуальное. Вот только в животе неприятно тянуло, и голова казалась совсем тяжелой; Равенн запоздало вспомнил, что ничего не ел. Мысленно проклиная сопляка, лишившего его завтрака, он откинул крышку погреба и вынул свечу из канделябра: так сподручнее будет спуститься по лестнице.
Внизу его встретили родной кисловатый запах и влажная прохладца. На стеллажах шеренгой выстроились покатые головки сыра. О, как же Равенна тянуло погладить их! Но он не смел, не желая нарушить процесс созревания. Улыбнувшись, он поставил свечу и принялся методично оглядывать головки, кубы и треугольные клинья, проверяя на плесень; одному бруску предстояло стать его сегодняшним изысканным обедом. Взвесив его на ладони, Равенн улыбнулся и закружился, напевая себе что-то под нос, — но натолкнулся на лестницу и с оглушительным грохотом уронил её, повалившись на каменный пол вместе с одним из деревянных шкафов.
Когда Равенн запоздало собрался застонать, ему на голову шмякнулась ещё и полка; по крайней мере, он так подумал. Вот только на лбу он почувствовал что-то мягкое и тёплое. Деревяшки обычно ощущались иначе.
Что-то убрало лапу с его лица. Наверное, хотело прикрыть его голову от очередного удара предательского сырного погреба; Равенн скорее успел подумать, что его голову собирались вскрыть, как грецкий орех. Трудно решить иначе: у чего-то, едва впихнувшего длинное крылатое тело в узкий лаз погреба, было как минимум три пары широких пушистых конечностей и такая длинная шея, что ему приходилось свить её кольцами, чтобы не столкнуться носом с придавленным колдуном.
— Отсюда так воняло… — пояснила смущенная тварь. — Мне показалось, что на тебя напал труп. Я не знал, что ты хранишь тут… э-э… еду.
В горле у Равенна пересохло, а он все никак не мог отвести взгляда от ужасающе робкого чудовища. Постепенно до него доходило.
Окрас крыльев.
Мальчишеские карие глаза.
Каштановая косица.
Равенн закашлялся и опустил голову, пряча обескураженное выражение на лице. Он колебался, должно быть, секунды две; на третью было принято решение.
— Как там тебя зовут?
— Я ведь уже говорил, — детский голос обиженно дрогнул. — Фёрйетмэйэй!
Равенн рассеянно нахмурился и взъерошил волосы. Потом решительно кивнул:
— Буду звать тебя Мей. А теперь вылезь, сядь нормально и расскажи толком, как ты это сделал.