винт
глава 2Тгк: https://t.me/tegu_637
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: В этой главе присутствуют эпизоды сексуального и психологического насилия.
*Все события являются вымышленными.
Всё произошло слишком быстро. Я не успел опомниться, как оказался прижат лицом к кушетке,
Мужчина заломил мне руки за спину, и я взвыл от внезапной, острой боли. Попытки вырваться оказались тщетными. Бесполезно. Холодный металл наручников впился в запястья, надёжно сковав их. Я дёрнулся, пытаясь вырваться, но бестолку.
И тут я почувствовал, как его рука пробирается к моей заднице, и я похолодел от ужаса. То, что казалось мне чем-то эфемерным, обрело плоть, форму и это хриплое, вонючее дыхание. Я пытался вырваться, но спущенные штаны, сковывали движения, а боль от заломанных рук не даёт мне хорошенько спихнуть эту свинью с меня.
Я бился, не соображая ничего. Паника поднялась из живота к горлу. Тело начало мелко, предательски дрожать, и я уже не мог это контролировать. Все навыки самообороны испарились, остался лишь страх – слепой, животный страх перед насилием, ступор от собственной слабости. Как во сне, когда хочешь закричать, но не можешь, и только думаешь: "Это сон, я проснусь, проснусь..."
Но это был не сон. Это была жуткая реальность. Взрослый, противный мужик прижимал меня к кушетке, грубо лапая за промежность, выкручивая руки. А я ничего не мог сделать. Ничего. Это была реальность, где я был слабым, беспомощным мальчишкой. Мышцы, напряжённые до боли, вдруг обмякли, предав меня, сдавшись под натиском его непоколебимой силы и боли.
Я чувствую, как он разводит мои ноги. Меня затрясло от отвращения, желудок сжался, подкатывая к горлу.
— Если продолжишь брыкаться, будет только хуже, — сипел мудак мне в ухо, когда я, всхлипывая от ужаса, пытался ударить его ногой.
— Отпустите меня… Пустите! — только и смог пролепетать я.
— Тут через это все проходят. Неважно, пришёл ты по своей воле или тебя заставили. Мы здесь помогаем. — Помощь. Как будто я не видел пустые глаза тех, кто бродил по коридорам этого места. Я был беспомощен. Отвратительно беспомощен. Слабак. Тряпка.
— Хороший мальчик, такой красивый, такой гладкий… Люблю послушных мальчиков, — у этого извращенца рука тряслась, когда он держал меня за ягодицу, и я почувствовал что-то влажное и холодное.
— Тут множество рецидивистов, они проходят лечение далеко не по первому разу. Большинство приходят, чтобы переломаться, и когда ломки закончатся, они снова подсаживаются на маленькие дозы за сравнительно небольшие деньги. А потом быстро нагоняют слоновью дозу, и если не помрут, придут опять к нам, — я услышал его смех рядом с моим ухом, низкий и удовлетворённый. — Да прям "Недо-реанимация", как говорят наши.
Он, посмеиваясь, сунул палец в задний проход и начал исследовать его. Моё лицо исказилось от боли, а зубы заскрежетали. Я со злобой посмотрел на него.
— Я таких, как ты, быстро ломаю. Когда ты последний раз плакал?
— Что?.. — еле слышно прошептал я.
— Сегодня будешь, — холодно ответил извращенец и, вынув пальцы, резко вонзил какой-то предмет внутрь. Сначала он застрял у входа, но затем, преодолев сопротивление, глубоко вошёл.
— А-а-а, чёрт… — прошипел я, моё тело тряслось от боли.
Что-то, казалось, вот-вот проткнёт мой живот, но внезапно он резко выдернул это. Тело дёрнулось, когда мышцы ослабли.
— А-а-а… А-а-а-а! — вырвался несдержанный стон боли, когда он ещё раз это вставил и продолжал безжалостно терзать меня. После очередного резкого толчка он вытащил его и убрал в сторону — я лежу лицом вниз сжимая кулаки до боли и почему-то начинаю смеяться
— Ха-а... Ха-а... — Влажная от пота кожа блестела, а напряжённые мышцы на теле подрагивали, словно из последних сил сопротивляясь.
— Упс, кажется, я немного переборщил. Ты так упорно сопротивлялся, будто это доставляло тебе удовольствие. Я даже осмотрел тебя гинекологическим зеркалом, а ты и не особо противился, даже, кажется, наслаждался, прямо как баба. А может, ты из этих? Что ж, мы и от этого тебя здесь вылечим.
Меня снова разобрал смех. Какой же я идиот! Лучше было бы сдохнуть от СПИДа или от передоза. Зачем мне всё это? Зачем?
— Нахуй иди, – только и смог выдавить я.
— Не смей мне тут тыкать, на Вы ко мне обращайся, – и я почувствовал, как накатывает уже не паника, а настоящая истерика.
— Идите нахуй! – Меня начало трясти. Единственное, чего я хотел, это выбежать из этого мерзкого места. Я опустил голову, чувствуя, как меня, всё-таки, настигают слёзы. – Идите... ха-ха-ах... нахуй! ха-ХА-хааа-аа Ха!
— Ничего, сейчас успокоительное тебе дам, мигом успокоишься. Галоперидол и сульфазин с аминазином всегда хорошо работают. Завтра даже встать не сможешь.
…А дальше, туман. Густой, как молочный кисель, в башке. Помню, как меня волокли. Я уже был никаким. Коридор, блядь, длинный и стены эти, зелёнкой покрашенные, облезлые. Всё вокруг какое-то мутное, как будто я в дерьмо провалился и только всплывал на секунду, чтобы опять утонуть. Я уже ничего не соображал, мозг отказывался обрабатывать информацию. Это было состояние полного отчаяния
И вот, завели в палату. Не один, конечно. Куда там. Эта "палата" – это такая камера, ну, типа, камера, но с койками. И народу там – полный вагон. Морды разные, но всем одинаково хуёво, это сразу видно. Мы все тут – одна бригада неудачников.
Меня, как и остальных, наручниками к спинке кровати. Цепь коротка, не развернёшь. Кровать с сеткой, даже нормального матраса нет и этот скрип этой сетки, пока дёргаешься, пока тебя корежит – вот это самый противный звук на свете. Он мне, сука, мозг выедал, вместе с остатками всего, что там ещё осталось. А башка… башка трещала. Казалось, вот-вот разлетится, и вся эта гниль выплеснется наружу.
Я жил обрывками – короткие, болезненные вспышки сознания, сменяющиеся густой, непроглядной пустотой. Один кошмар, правда, все таки чётко въелся в моё сознание ощущение холодного метала на руках, зловонный запах, вес туши прижимающей меня. Беспомощность, мать её. Но даже этот кошмар, который, скорее всего, будет сниться мне до конца дней, – ничто по сравнению с ломкой. Когда она накатывала, я вообще ничего не помню. Просто пустота и боль, которая вгрызается тебе в нутро.
Еда? Какая, нахуй, еда? Три недели без еды. Ты тут жрёшь только собственную блевотину, и то, если повезёт, до туалета отпросится. Я и не помню, когда нормально ел. Желудок скручивало в тугой узел, каждое движение вызывало волну отвращения. Только боль. Каждый раз – как на эшафот. Боль, тошнота, скользящая по стенам, от которой глаза лезут на лоб. А потом вроде затишье, ты уже думаешь: "Всё, пронесло". Ага, хуй там. Через час – опять всё по кругу, сильнее, беспощаднее.
Ещё помню, как кто-то рядом тоже корчился, стонал. И вот я лежу, чувствую, как он дёргается, и думаю: "Ну, значит, не один я такой". Это, конечно, не утешало, но как-то… давало иллюзию, что я не полностью один в этой сраной комнате.
Время перестало иметь значение. Часы, казалось, растягивались в вечность, дни сливались в одну нескончаемую ночь. Я потерял счёт дням, неделям. Остались только боль, тошнота, скрип сетки и дрожащие руки, которые я уже не мог контролировать.
Но я помню, как этот промежуток между приступами начал увеличиваться. Сознание возвращалось, как вонючий, но необходимый воздух. Я начинал видеть эти облезлые стены, этих таких же ублюдков рядом, и вдруг понимаю, что я ещё жив. И это, блядь, было первое, что можно было назвать хоть какой-то победой. Маленькой, гадкой, но победой.
Боже, этот кайф, я никогда не ощущал себя настолько свободно! Просто словами не описать! Будто переродился как будто я вернул себя, вычеркнув из памяти всё дерьмо, через которое я прошёл. Легкость, полная свобода – вот оно, настоящее!
Я-то думал, что уже всё. А эта мегера в белом халате, сука, заявляет: "Ещё два месяца тут тусоваться будешь, в другом крыле, под наблюдением, чтоб не сорвался". Какого черта?! Я ж теперь, клянусь, к этой дряни даже близко не подойду. Я что, сам не знаю, что мне надо? Хули они меня тут держать собрались? Но все мои документы у них и получить я смогу их только при выписки, как ни крути, придется еще два месяца тут куковать.
За окном была солнечная погодка, птички пели, зайки прыгали на лужайке. Ага, щас. Так бы я сказал, если бы крыша поехала окончательно. На деле всё как обычно: небо тусклое, сетка забора покосилась, на улице ни души. Птички? Зайчики? Ну и хуйня
Сегодняшний день скрасил лишь спектакль, который устроили мои верные цепные псы. Толян, Олег и Ромка – троица отморозков, возомнивших себя вершителями судеб. Сегодня в программе наказание очередной крысы – простого нарика, которому вздумалось стукануть заведующему, мол, видел одного из моих после отбоя. Привычное зрелище, обыденность, вызывающая лишь зевоту.
Наш заведующий опять своих крыс подкармливает. Все знают, но никто не дергается. И что? Никто ничего не сделает, потому что так было, так есть, и так будет. В этом мире закон один – сила. Кто сильнее, тот и прав. Если ты крутой, тебе всё можно. Правила? Да их просто знать достаточно, чтобы потом нарушать. Главное – быть сильным.
И тут, как по заказу, в нашей программе случился неожиданный твист: привезли новеньких. Среди них выделялся один. Худой, с тонкими, почти аристократическими чертами лица. Но взгляд… вот что было по-настоящему интересно. У всех остальных – опущенные глаза, отрешенность. А он смотрел прямо, без тени страха, без этой обреченности. Просто настороженно. А потом… он посмотрел в мою сторону.
Интересно, будет ли он смотреть на меня так же и вблизи, или всё-таки опустит свой взгляд? Смотреть на меня неприятно, и у большинства это вызывает отвращение, говорят что я какая-то патология.
— Адам! Готово! – рявкнул Толик, и его голос вырвал меня из размышлений. На полу, в луже собственной блевотины и крови, корчился нарик. Жалкое зрелище. Он даже "туалетного утенка" не выдержал. Терпеть не могу этих слабаков. За дозу душу продадут, а сами – ни силы, ни воли.
Я отошел от окна. Пора глянуть на этого новенького. Может, в нём и правда есть что-то, чего нет у здешних. Может, он не такой, как все. Или просто очередной лох, который думает, что что-то сможет изменит.