викторианское дитя

Лука оказался здесь при не самых лучших обстоятельствах.

Думая об этом сейчас при рассмотрении белого потолка под громкое чуть ли не агрессивное дыхание, Лука действительно должен был выбрать хостел, гостиницу или неудобный стул на вокзале, но никак не это – ночёвку у двух голубков, сопряжённых со званием знакомых и друзей его жены.

Луке предоставили всё возможное для удобства: матрас, подушку, одеяло и простынь, даже накормили, но это всё ничтожно с существованием Ивана и Тилля в одной с ним квартире. Лука предпочёл бы, чтобы они ушли… из своей же студии, на которую с таким трудом накопили.

Он просто хочет остаться один в тишине, в грусти из-за ссоры с любимой женой, заняться рефлексией и придумать, как же ему получить прощение. Но уставший, вымотанный мозг не может придумать ничего действенного, а перед Хёной хотелось извиниться как следует.

Одновременно с этим, Лука не мог уснуть, что было очень странным явлением. 

Его тело не было достаточно выносливым, поэтому после употребления тёплой еды, Лука почти мгновенно начинал засыпать. 

Хёне это казалось милым, Тилль обозвал его викторианским ребёнком, записал так в контактах, и Лука его заблокировал везде, где только мог. Но сейчас не работала даже эта милейшая реакция организма – Луке приходилось крутиться с бока на бок и прожигать вынужденных соседей злобным взглядом.

Обидно только, что им, склеившимся в единое целое и сладко сопящим, были абсолютно безразличны все предупреждающие взгляды Луки.

Наверное для них было более привычным спать в почти любых условиях, потому что они справлялись с этим на двухместном матрасе без кровати. Лука же на одноместном – нет, и это раздражало чужим смешком где-то на периферии…

“Викторианское дитя”.

И всё же он уснул.

Лука понял это, когда озлобленный проснулся с ясным пониманием его дальнейшей мести за ущемление его человеческого достоинства.

Но это всё бесполезно по сравнению с мелодией, ласкающей его нежные уши. Лука предпочёл бы задушить источник этих прекрасных звуков, и в моменте между сном и реальностью ему кажется это очень хорошей идеей – убийство обзывателя, который не вырос со времён школьной скамьи. 

И как человек, хвастающийся своим музыкальным слухом, навыками пения, голосом и умением играть даже на, мать его, кантеле, может так отвратительно и громко храпеть – Хёну и её храп Лука готов слушать вечно.

Лука пытается проморгаться после сна, чтобы глаза не закрывались под тяжестью век. Он очень сонный, но не настолько, чтобы смочь перейти от стадии полусна в глубокий, поэтому источник шума нужно придушить во имя тишины и его душевного спокойствия.

Вот только наконец открыв глаза, сфокусировавшись на окружающих объектах в ночной темноте, Лука с ужасом совсем не по-мужски визжит. 

Как раз под стать за окном раздаётся такой грохот со вспышкой света, от которого срабатывают сигнализации у некоторых рядом стоящих машин – словно молния ударила.

Лука, всё ещё находясь в панике, старается отползти как можно дальше от Ивана, который сполз на его матрас во сне и сейчас смотрел на Луку широко открытыми глазами.

— Ты чё визжишь? — удивлённо и хрипло спрашивает вскочивший Тилль, потирая глаза.

— Твой чудик! Какого.., — Лука сглатывает ругательство во имя остатков своего образа, — он на меня вылупился? 

Голос у Луки сипит от крика, кажется близко к сорванному состоянию, ещё и сердце никак не может успокоиться. 

— Иван? — Тилль переводит взгляд на Ивана, который так и продолжал посапывать с открытыми в пять копеек глазницами, сидя, — у него бывает, да. 

Сумасшедший чудак. 

Он либо не просыпался вообще, либо успел заснуть обратно.

Тилль хватает его голову и опускает назад на матрас, не отвечая на нечленораздельный вопросительный бубнёж. 

Он снимает с головы съехавшую маску для сна, натягивает Ивану на уже закрывшиеся глаза, и как ни в чём ни бывало, натягивает на плечи одеяло, ложась обратно под пьяные разборки с улицы – не молния, но момент выбран как нельзя подходящий. 

Вот только Лука не разделяет его спокойствие, сипит надрывно из последних остатков воздуха:

— Сердце…

В итоге Тиллю пришлось тормошить Ивана и вызывать скорую для человека, готового пополнить статистику глупых смертей.

Когда врачи осматривают всё ещё мёртвенно бледного Луку, Тилль, прикрывая приличия ради рот зевающему Ивану, уже видит этот заголовок в местных новостях:

“Трагедия в квартире знакомых – мужчина скончался от испуга посреди ночи.

По предварительным данным, ЧП произошло после семейной ссоры. Пара поссорилась, и супруга указала мужчине на дверь. Оказавшись на улице, он попросился переночевать у знакомых жены. Ночью, проснувшись от громкого храпа одного из них, потерпевший заметил, что второй приятель спит с широко открытыми глазами. От полученного испуга он скончался на месте.

Супруга потерпевшего обратилась в полицию с заявлением. По результатам доследственной проверки назначена судебно-медицинская экспертиза для установки точной причины смерти. По результатам судебно-медицинской экспертизы будет принято решение о надобности возбуждения уголовного дела.”

И он не очень хочет знать будет ли возбуждено уголовное дело, поэтому смотрит внимательно на каждое действие врачей и слабые вдохи-выдохи Луки.

Хёна не должна их ругать, если Лука умрёт.

В любом случае, чёрта с два он ещё раз свяжется с Лукой по доброте душевной.

Тилль смотрит на Ивана с жалостью, тот в свою очередь не выглядит понимающим ситуацию – слишком спокойный, как удав.

Ну ничего, Тилль часто будет навещать его в тюрьме.

К счастью – или к сожалению, – Лука стал выглядеть живее, чем энергетический вампир в одиноком тибетском нагорье.

Даже взгляд у него из мумифицированного мертвяка переменился на убийственный настолько, что даже бригада фельдшеров поспешила удалиться из квартиры со скомканным: “он в порядке”. 

Лука выдыхает полной грудью без болезненных сотрясений тела и использует свою, судя по всему, единственную извилину, отвечающую за юмор:

— Зато перед Хёной не нужно извиняться, — лицо у него донельзя счастливое оттого и глупое – напоминает кого-то.

А, нет, он не шутит.