видик
- Да я тебе дело говорю! – горячился Шура, размахивая руками. Миха горестной шпалой выражал неодобрение всем своим видом. – Да ты ж сам говорил, обижался, мол, не берем тебя, ржете надо мной. А тут эксклюзивно – ты, я, и батин видик! Чего сейчас-то, а, Гаврила?
- Ну не знаю, Шура, - Миша тяжело вздыхал и качал головой словно бы ослик Иа. – Это ж не с проката кассета, е-мое, а вдруг там твой батя, мамка, и…
-Да ни разу! – Шура тоже почувствовал, что розовеет. – Там наклейка видиковая, батя небось в салоне взял и заиграл, там сам знаешь, штрафа три копейки. Да и смущаться не будешь, а то знаю я тебя, да и Поручик со своими шуточками еще...
- Ладно-ладно, - Мишка нехотя кивнул. – Скажу отцу, что у тебя ночую сегодня.
- И пирожков мамкиных захвати, - Шура гоготнул. – Плата за просмотр!
***
Идея, положим, и правда дурная была. Это Шурка сразу понял.
Мишка пришел, как и договаривались, минута в минуту – хоть часы по нему сверяй. Принес пакет с пирожками, гитару зачем-то припер. «Для отвода глаз!» - пояснил, смущенно полыхая ушами. Шура, как радушный хозяин, пригласил сначала чаю адмиральского отведать с порога. С пирожками. За чаем обсудили новинки отечественной рок-эстрады, посрались немножко, а потом и играть принялись – так долго играли, что не заметили, как стемнело совсем. Хорошо хоть мать с отцом на дачу свалили, мешать не стали, а то бы влетело как пить дать.
- Представляю тебе новинку синематографа заморского, - с пафосом прорекламировал Шура. – Фильм срамной про то, как телка кавалера своего ублажает! Касса – один миллион долларов марок франков США!
Мишка хихикнул, и они затихли, глядя в экран.
Нет, сначала все было именно так, как рассчитывалось. Фильм безыскусный, почти без сюжета, да еще и на немецком языке – о том, как грудастая спелая блондинка пришла к соседу попросить соли, а он дал ей вместо соли перцу под хвост. Уже через пять минут картина сменилась – не успев постучать в дверь, блондинка оказалась в постели и с аппетитом заглатывала член своего партнера, обильно смачивая его слюной, а сам хозяин месил ее тяжелые, чуть обвислые груди, жестом бесконечно усталого человека, которому за это должны заплатить – словно бы вымешивал в большой миске упругое тесто.
- Это все и в жизни так, интересно? – обронил Мишка, не отрываясь, впрочем, от дивного зрелища. – Ну вот так вот, между делом? И кущи такие у телок… всегда?
- А хер знает, Гаврила, - протянул Шура. Сосед на экране, задрав своей даме юбку, уже по-хозяйски елозил пальцами промеж ног, оставляя блестящие, влажные следы. – Все в нашей жизни, как правило, думается, что вау, а оказывается – некрасиво. Я ж как сначала, книгу прочитал, думал, что все как-то изящно, со вкусом, вот это все – а оно, видишь…
Блондинка едва только успела оседлать своего кавалера, издав протяжный утробный рык, как картинка вдруг сменилась. Постель, вроде бы осталась той же – только теперь на ней были двое мужчин. Здоровенный кучерявый мужик в возрасте и худенький светлый паренек, вдвое его меньше. Кучерявый по-хозяйски целовал мальчишку, поглаживая его по заду, а мелкий довольно стонал ему в рот, пытаясь расстегнуть ворот рубашки.
— Это что за…- Мишка вскочил, теперь краска переползла с ушей на лицо, а темные глаза сверкнули черной ночью. – Что за… пидорасня?!
- Не знаю, - Шура и сам был удивлен такому повороту. – Кассета про соседей была, сам видел. Небось что-то поверх записали. Хочешь, выключим?
- Хочу! – Миха сел, все еще отдуваясь от своего возмущения. – Хочу! Где пульт?
Шурик пошарил вокруг себя, отыскивая искомое, но вдруг замешкался. Выключить-всегда успеется, только вот, кажется, не так-то уж и надо это делать. Пидорасня, это, конечно, некрасиво, аморально и все такое…Тогда почему, интересно, Мишка смотрит, не отрываясь? Кажется, все слова возмущения застряли у него в горле. Шура и сам не может отвести взгляда - на затертой плёнке все еще хорошо видны п о д р о б н о с т и - как светловолосый мальчишка по-хозяйски проводит руками по голой груди своего партнёра, как освобождает от брюк, по-хозяйски сжимает рукой член и мягко массирует пальцами головку, как перекатывает яички и широко лижет чужую беззащитную шею - и как кучерявый широко разевает рот, видимо в стоне, как над губой, покрытой щетиной, выступают бисеринки пота. По бледным Мишкиным щекам растекаются красные пятна, Шурик и сам чувствует, как распирает в груди, как напрягается в паху. Он наблюдает неотрывно, как светленький чертит языком дорожку по животу, как хозяйски берет в рот на всю длину, как массирует пальцами чуть ниже, как смотрит при этом прямо в лицо своего любовника - и в голове смутно мелькает тот пьяный поцелуй с Сашкой-Поручиком, только теперь это ощущается не неловкостью, а чем-то тренькающим и слегка даже болезненным в своей бесстыдности - где-то в животе, пониже солнечного сплетения. Будто вместо кишечника вибрирующие гитарные струны - и непонятно, почему. То ли от зрелища на экране, то ли от взмокшего и часто дышащего Михи под боком.
Бесстыдство этого ролика завораживает куда больше предыдущего, хотя и такого же откровенного – вот кучерявый отталкивает мальчишку, целует припухшие, покрасневшие губы – мелкий довольно облизывается – приподнимает и кладет на постель, как величайшую драгоценность, раздвигает ему ноги. По-хозяйски вылизывает между ног, сжимает, гладит, спускается ниже, к ягодицам, проминает, массирует. Включается звук – слышно, как светленький похабно, звонко всхлипывает, требует, молит – Шура не знает языка, но догадаться нетрудно. И вот, камера берет ближе – мужик запускает палец на всю длину прямо… туда. Шура с замиранием ждет крика – был он один раз на осмотре у уролога, и ничего, кроме яркой вспышки боли и унижения не помнит – но в телике стонут вовсе не от боли.
Он переводит взгляд на Мишу, а тот, кажется, не знает, куда себя деть – взмокший, красный и злой, приклеившийся к экрану взглядом, ерзает, и злится, злится – ведь молния джинсов ощутимо ему мешает. У него стоит также крепко, как и у Шурки, и кажется, впервые он в таком положении – и делать с ним можно все, что угодно.
Шура лыбится, подобно мартовскому коту, и адмиральский чай бьет ему в голову. Он берет Мишку за подбородок, успевает поймать беззащитный взгляд этих демонических глаз – и впивается в рот. Пальцами он уже помогает себе, высвобождает Гаврилу из плена джинсов – нихуя себе у этого барбоса волына, конечно! – и проходит пальцами по всей длине. Подсознательно он ждет, что Мишка оттолкнет его, что даст в челюсть, и будет, конечно, абсолютно прав – но Миха отвечает на его поцелуй, сначала робко, а потом все смелее и смелее, и его длинные пальцы (о, эти пальцы!) шустро лезут к Шурке под водолазку.
Потом, конечно, стыдно будет, думает Шура.
Хотя… это будет потом.