вернет меня домой

///

Она с детства не верит в идеальные сказки – картинки, иллюзиями сотканные в чужих головах; она любит мечтать о далеком, писать о вершинах и судьбах, сплетающих жизни так крепко и прочно, что волей единой разделить невозможно; и каждая история ее с привкусом горечи, оттенком порока и обречения; в Юлином мире баллады трагедией тонкой словно окутаны, материей печали и глубокой тоски. 

В ее творчестве почти не существует счастливых концов – в таком для себя лично по аналогии она сомневается. 

Правду Юли знает лишь один человек. 

Когда Тина сообщает, что у нее есть идея, Юля ни разу не удивляется: Тина со своим азартом спонтанным Юле привычна, знакома; порой Юля уверена, что их теперь связывает гораздо больше, нежели вдохновение и пятый год совместной работы; пускай она вряд ли решится с Тиной изменения обсудить один на один. 

– Это будет замечательно, – говорит Юля, выслушав Тинины мысли. – Не вспомню, чтобы кто-то делал подобное в последнее время. 

– Я бы очень хотела начать с тобой, – отвечает ей Тина, и Юля слышит волнительный вдох через трубку; Юлю передергивает – первой в проекте выступить выглядит почти привилегией. 

– Сочту за честь, – Юля пытается держаться спокойно; ногти же машинально царапают крышку айфона. 

– Мне стоит уточнить предпочтения стиля? – Тина хмыкает, на что Юля не может сдержать улыбку. – Или ты хочешь… 

– Джаз. 

– …джаз. 

Они произносят одновременно, а затем обе смеются; смех Тины – родной, мягкий и искренний; улыбка Юли тянется шире.

– Подумай о песне, – Тина произносит спустя пару секунд. – Единственное мое ограничение: эта песня должна быть значимой для тебя. Такая, которую ты бы смогла по-настоящему прожить. 

Юля чуть медлит; Тина просит, чтобы Юлина композиция стала особенной, важной; похожих песен до десяти сосчитать сходу усилий стоит. 

Но одна из них сразу приходит на ум. 

Юля не дает Тине ответ в этот раз – слишком эмоциональным покажется. 

Она с детства не верит в идеальные сказки – Юлина жизнь полосами черными изрядно расписана; с Тиной же цепляться за наваждение не звучит чем-то страшным; с Тиной даже самая сильная боль притупляется. 

И песня у нее соответствующая.

Осознание, что Тина исполняет ее мечту, накрывает чуть позже. 

///

Привычка довольствоваться мелочами за столько лет вырабатывается автоматически: Юле красивые, широкие жесты почти незнакомы; потому Юля счастье чувствует в малом: в мимолетных словах, брошенных будто случайно; в тепле ладоней на собственной пояснице и в отблеске светлых прядей, щекочущих Юле щеки; Тина настойчиво пытается убедить, что Юля ошибается и достойна большего, – Юля ее поддержку в любом своем начинании ощущает, в любом их взаимодействии. 

Юля знает, что Тина к ней по-особенному слегка относится: Тина часто о ней говорит, пишет и в пример многим ставит; для Юли свыкнуться с мыслью значимости кому-то сложно, а быть Тине ценной и вовсе необъяснимо. 

Тина своей любовью ломает Юлин мир каждый раз. 

Тина действительно дарит ей джаз – по сути, старт желанной сольной карьеры; Юля в растерянности и восхищении периодически слезы смахивает, ночами от сомнений терзается. 

Этот февраль полностью Тиной заполнен. 

Тина везде – с самого начала месяца на Национальном отборе, со скорбными полу-признаниями со сцены, мелкими поцелуями у виска и пальцами на Юлиной талии; в их первом полностью совместном шоу, с юным восторгом и откровенными взглядами (Юля тогда позволяет слабость – зовет ее своей девочкой так естественно, будто сердце от тоски за Тиной не рвется); в полуночных разговорах о предстоящем проекте, с волнением и беспокойством, ведь Тина – Юля так отчетливо видит – понимает, что джаз между ними становится громче каких-либо красноречивых фраз. 

Тина везде – с парфюмом едко-сладким, у Юли под кожей и перед глазами; трещинки на губах Тины Юля успевает фотографически выучить, словно право имеет губ этих своими касаться; Тина шепчет ей комплименты, наблюдает за румянцем, что всегда заливает Юлины щеки, – Юля дрожит и нервно смеется, стоит Тине излишне дотронуться. 

У Юли есть всего пару вещей в гиблом свете, что в душе ее абсолютно особое место имеют: горячо любимая музыка и горячо любимая женщина. 

К сожалению, ни одна из них Юле не принадлежит до конца. 

Так происходит (и это чуть-чуть иронично), что именно Тина музыкой ее любимой отныне владеет, – в джазе только они, и Юля цепляется за эту возможность, как за чистый и свежий морозный воздух; она впускает песню в себя, проживает, как Тина просила, полностью и безвозвратно, а вместе с песней впускает и Тину – в легкие, сердце и артериальным потоком внутри. 

Сонце і небо. 

Море і вітер. 

Це ти. 

Це ти. 

– Ты бесподобна, – Тина снова шепчет ей после съемки, когда они вдвоем остаются в пустом уже зале; они сидят прямо на сцене – все еще в образах и под бликом софита. – Хорошо, что вовремя уладили все технические проблемы. Не хотелось тебя подвести, – добавляет Тина, бездумно поглаживая Юлины руки в своих. 

– Меня подвести? – переспрашивает Юля в недоумении. – Это кто из нас чуть съемку всю не сорвал? 

Тина качает головой и отводит взгляд куда-то в сторону. 

– Ты меня едва с ума не свела своими приключениями сегодня. Не делай так больше, – произносит она, и Юле отчего-то кажется, что Тина планировала эту фразу в шуточном тоне, – вышло же, наоборот, серьезно.

– Я не виновата, что в меня врезались, – Юля закатывает глаза, но интуитивно сжимает Тинины пальцы; Тина снова обращается прямо к ней: 

– Вот и как мне тебя отпустить теперь за рулем домой? – Тина вглядывается в Юлю пристально, игнорируя Юлины оправдания. 

– Домой? – вырывается тут же у Юли, а под ребрами волнение скапливается; Юля не заканчивает предложение сразу, несколько мгновений сомневаясь в том, что хочет сказать (не потому, что правдой не будет, а из-за страха, что признание лично прозвучит чересчур); но Юля все равно продолжает: – Домой ты меня вернула уже. 

И если секунду назад Юля допускала, что это слишком, то улыбка, озаряющее Тинино лицо, перекрывает любое сомнение, – Тина смотрит на Юлю и словно видит в ней свой отдельный утопический мир; Юле хочется вдруг расплакаться и спрятаться где-то вдали. 

Вместо этого Тина тянет ее в объятия – десятые, верно, за день; Тина носом жмется Юле в скулу, дышит так медленно, что Юля теряет собственное дыхание; она ногтями царапает Тине края жилета, а Тина ладони кладет Юле на талию – прямо под полы пиджака; они сидят вот так просто, в руках друг у друга: Юля опускает веки – никогда прежде не желала настолько момент задержать. 

Она медленно гладит Тинину спину, немного отклоняется и оставляет Тине невесомый поцелуй около уха, а затем и ниже, ей на впалой щеке; чувствовать Тину кожей подобно восходящему над морем рассвету: так природно, откровенно и будто в спектре самых разных цветов; от жгучего алого и до бескрайней нежности синевы. 

– Домой, значит, – еле слышно повторяет Тина, опаляя выдохом. – Я рада, что у меня получилось. 

Юля в ответ слова благодарности выражает еще одним поцелуем – в этот раз в уголке Тининых губ; Тина смущается и отстраняется, но не убирает рук с Юлиной талии. 

И Юля уверена, что весна расцветает чуть раньше в этом году. 

///