вернешься? обещай.

Поль Верлен никогда не любил сплетать волосы в одну длинную косу, поэтому сейчас они вовсе распущены.

Поль Верлен много что не любил. Не любил, когда ему не оставляли выбора. Не любил бросать то, что ему дорого. Не любил Артюра Рембо. Когда-то. Наверное. Когда он был особо настойчивым и жадным.

А может и любил. За это и любил. Знать бы только.

Поль Верлен не любил, когда судьбе было плевать на все, что он не любит. Потому что сзади, у машины, куда сложены все его вещи, опираясь на водительскую дверь спиной, стоит Артюр, который делает вид, что его здесь нет, чтобы не влезать в семейную драму. Впереди – Чуя, совсем немного потерянный, похожий на маленького щенка, точно такого же, как тот, которого Верлен хотел ему когда-то подарить, но в итоге так и не решился. Чуе бы свою жизнь уберечь, а не о чужих думать, даже если это всего лишь домашнее животное. И попытки сделать уверенный вид не приводят ни к чему – как будто Верлен не знал наизусть причину каждого изгиба его бровей и блеска в глазах.

А толстая коса из всех волос теперь неизменно будет украшать его волосы вне зависимости от того, хочет ли этого он сам.

Поль Верлен не любил, когда его заставляли покоряться кому-то, даже если это была сама судьба, но сейчас он именно это и делает, потому что ему не собираются оставлять иных вариантов. Точнее, уже не оставили.

Чуя делает шаг навстречу первым.

— Ты ведь вернешься?

В его глазах – надежда, и Верлену слишком больно ее разбивать.

Знает ведь... что ничего не знает. В этом и проблема.

Проблема в том, что слишком многое на плечах. Проблема в том, что кое-кому стоит учиться жить самостоятельно – пусть и, будь его воля, он бы забрал Чую с собой. Без этого сумасшедшего и решительно глупого человека, который сейчас стоял за его спиной, немного поодаль. Но Артюр тогда сказал – стоит отпустить. Если правда любишь. Не умрет ведь. Теперь точно не умрет...

Пожалуй, им обоим стоит учиться жить самостоятельно.

— Я же обещал, что не оставлю тебя совсем. Буду приезжать проведать.

— Часто?

Верлен знает – прощания это больно. Терпеть их не может, отчасти возможно даже думал о том, чтобы уехать молча, не предупреждая, но знал, что Чуя сойдет с ума. Изведется, как извелся за то время, что они не общались до этого, а у самого Верлена сердце треснет и разлетится на малейшие кусочки от одного лишь осознания происходящего.

Прощания это больно, но быть брошенным еще больнее. Не для того он выхаживал рыжую малышню все эти годы, чтобы теперь просто бросить все свои плоды творений.

Ладонь ложится на плечо и коротко сжимает в мягком жесте поддержки. По глазам видно все, что хочет сказать – только вот они теперь неизменно красные, и от этого показывать их не хочется.

Пусть Чуя запомнит его более человечным, даже если он настоящим человеком никогда и не был.

— Ты же знаешь, вампиры живут долго. Со временем научишься воспринимать время иначе. Но по людским меркам – нет. Совсем нечасто.

«Да и по вампирским тоже, но однажды ты научишься жить, вспоминая меня лишь как временного опекуна, который сделал все, чтобы обеспечить тебе достойное детство»

Вслух не говорит. Знает, что не стоит. Зато думает много.

Но Чуя все равно ему верит. Верит, что они еще увидятся. В конце концов, Поль прав, его жизнь теперь тоже... длинная и вполне счастливая. Альбатросс под боком. Возможность спокойно питаться кровью. Спокойно работать. Спокойно существовать. Только ждать долго все равно не хотелось. Горько от расставания было уже сейчас, а с каждым днем становиться лучше не будет.

— Может, мы сможем хотя бы созваниваться по видео?

Словно последняя надежда – Верлену не нравится смотреть в наполненные ею карие глаза, но и отвернуться некуда.

Вот поэтому он ненавидит прощания.

— Не стоит. Я буду занят, — Верлен опускается на корточки перед Чуей и сжимает его ладонь в своей. Гладит мимолетом – как делал обычно перед сном, когда Чуя беспокойно засыпал. — Да и нечего бередить душу. Я знаю, ты справишься. Я ведь тебя воспитал.

Поднимая взгляд за его плечо, туда, где стоял Альбатросс, пересекаются серьезными взглядами. По глазам Верлена читается, что не дай бог он узнает, что Альбатросс навредил Чуе, что хоть что-то навредило Чуе, а Альбатросс не уберег – а он узнает, – моментально приедет, несмотря на все то, что говорит сейчас, приедет ради того, чтобы собственными руками придушить.

Альбатросс понимающий. В кои-то веки не сумасшедший и не флиртующий в самый неподходящий момент – Верлен не понимал, каким образом Чуя выбрал именно это существо, но любовь зла, полюбишь и козла, и дурацкую громкую птицу. Сейчас зато видно – искренне собирается заботиться, не дать сойти с ума сходу, удержит на плаву и сделает все как нужно. Кивает спокойно – они друг друга поняли, и это главное.

— Все будет в порядке, Чуя.

Чуя правда хочет в это верить.

Пытаясь отвлечься от дурацких мыслей, он ведет подушечками пальцев по полам неизменной шляпы, которая и сейчас была на голове Верлена. Это удобно сделать лишь потому что он все еще не поднялся, на корточках перед ним сидит, глядя снизу вверх.

Такая же есть у Чуи. Ее Верлен ему подарил когда-то – шутил, что будет защищать. А может не шутил. Тем не менее, нацепив туда цепочку Альбатросса, Чуя действительно чувствовал, что она его словно защищала. Потому что таила в себе кусочки души двух это самых близких для него людей. Единственных.

А шляпу Верлена Чуя ему купил. С первой зарплаты. Мало для благодарности за все сделанное, но он рассчитывал, что они будут рядом еще долго, может быть всегда. Что успеет еще отплатить, несмотря на извечные слова Верлена о том, что в этом нет нужды.

— А ее ты сохранишь?

Верлен пускает мягкий смешок, словно Чуя сказал какую-то неимоверную глупость. А после кивает, даже не задумываясь.

— Я не расставался с ней с тех пор, как ты мне ее подарил. Думаешь, я выброшу ее когда уеду?

— Конечно нет.

— Вот и ни к чему эти глупости.

Знает – Чуе было важно это услышать. Важно услышать вслух, от него, услышать, что у них, несмотря на расставание, останутся вещи, в которые они оба вложили часть своей души. Что-то вроде особой связи, которая протянется даже сквозь города и страны.

Чуя сжимает ладонь Верлена и не хочет отпускать. А Верлен поднимается на ноги и притягивает его в объятия.

— Будь осторожен. Не рискуй слишком сильно. Но и своего чересчур часто не пей. Не дай бог осушишь. Лучше ходи в больницу, ладно? Тебе там будут давать пакеты и...

— Верлен.

Тихую, подрагивающую тираду прерывает мягкий голос позади, перекатывающий картавую французскую «р» на языке. Замолкнуть приходится – расцепить объятия неохотно, сделать шаг назад и оглянуться.

— Нам пора ехать.

Голос Рембо звучит твердо, но вместе с тем словно успокаивающе. Знает, что прощание – та еще мука для Верлена. Они говорили об этом уже, и его просто неимоверно хотелось сжать в объятиях, качать на руках, словно малого капризного ребенка – не потому что он капризничает чересчур, а потому что заслуживает нежности после всего, что сваливается на голову.

Верлен знает – Рембо прав. Чем дольше они здесь, тем сложнее будет уйти. А идти нужно.

— Да. Действительно пора, — выдыхает, беря себя в руки, и последний раз пересекается взглядом с Чуей. — Береги себя. И не делай такое лицо, словно на смерть меня провожаешь. Еще вернусь.

Обещает, что вернется, но не знает, когда.

Разворачивается к машине. Да, теперь действительно все.

В глубине груди тянет – хотя работает ли сердце у вампиров так же, как и у людей? Верлен знал – чувства испытывать можно, самые разные, от тех, что он испытывает к Чуе, до тех, что он испытывает к Рембо. Испытывает сейчас и испытывал когда-то.

А у Чуи руки все же неожиданно теплые.

Он ловит ладонь Верлена после пары шагов, сжимает ее, заставляя обернуться – Верлен не хотел этого делать, потому что знал, что снова будет сложнее, даже если не покажет, даже если только на душе, куда Чуе уже не залезть. Но блестящие от слез глаза бьют куда-то глубже, чем сердце.

— Хорошей дороги, папа.

...Очень глубже, чем сердце. Через все тело насквозь, через грудину и выглядывая со спины. А потом еще. И еще.

Верлен не отвечает. Смотрит на него пару мгновений, словно растерянно – не так часто настолько открыто эмоции видно, но сейчас особенно. Лишь руку на пару мгновений крепче сжимает. Отводит глаза. Отпускает. Теряется.

Пусть Чуя об этом... не знает.

Верлен чувствует себя так, словно двигается кто-то за него. Кто-то за него пересекается пустым взглядом с Рембо, открывает дверь машины, садится внутрь, пристегивает ремень. Кто-то за него не смотрит ни вперед, ни в сторону, разглядывает свои руки, но без интереса – скорее лишь потому что нужно зацепиться взглядом хоть за что-то, чтобы не сойти с ума.

Волосы сплошной волной падают вперед, закрывают лицо, отгораживают от мира. Так легче. Так... легче. Верлен хотя бы не видел взгляда Чуи, провожающего их машину, когда Рембо сел рядом и вырулил на дорогу. Легче...

Рембо не собирался лезть к нему, но жалкую минуту спустя услышал тихий всхлип.

И еще.

И еще.

Похоже на звук трескающегося стекла.

Взгляд от дороги отводит обеспокоенно, пользуясь тем, что на ней более-менее спокойно – тянется убрать за ухо прядь светлых волос, но Верлен прячет лицо в ладонях, и в этом больше не остается смысла.

— Ты слышал?...

Совсем тихо, хрипло – Рембо и его-то едва слышит, но молчит. Не вмешивается. Сейчас не надо.

Верлен сам приподнимает голову и переводит на него поблескивающий взгляд. В собственное бедро ногтями вжимается, то ли в реальность себя возвращая, то ли думая, что так легче будет.

— Папой меня назвал... — поясняет тихо, не замечая подрагивающей нижней губы – зато Рембо замечает. — Ни разу в жизни... так ко мне не обращался.

Светофор впереди горит долгим красным. Рембо кладет руку на ладонь Верлена, сжимая мягким поддерживающим жестом – а вторую на затылок, притянуть к себе и оставить нежный, целомудренный, успокаивающий поцелуй на лбу. Хотел и слезы стереть – но Верлен отвернулся, словно не желая больше признавать факт их наличия. Рембо не настаивал. Он никогда не настаивал.

Он всего лишь безмолвно сжимает ладонь Верлена в своей и гладит ее большим пальцем, даже когда зеленый загорается. Всего лишь напоминает – они и правда вернутся сюда.

Просто неизвестно, когда.