ведь я тебе обещал

Зима оказалась какой-то странной — всю предыдущую зиму он провел в четырех стенах центра, выезжая разве что на студию, и почти не застал ни снега, ни холодов, выйдя уже в теплые дни весны, которая всегда вызывала какое-то парадоксальное желание жить. 

До этого всегда зима ассоциировалась лишь с потерей, запахом спирта, а позже и с вонью порошка. С чувством, что в очередной отвратительный темный день он не выдержит и снова шагнет с подоконника, на этот раз не перепутав этажи. Что еще немного, пару дней без солнца, как бы это иронично не звучало, он не выдержит и все-таки решится. 

Но эта зима была подозрительно другой — трезвой, какой-то по-взрослому семейной, пусть все такой же снежной и холодной. Но на него будто впервые надели обычные очки, забрав розовые и солнечные, позволив увидеть мир нормальный, без романтизации или излишней трагичности. 

И, кажется, Глеб даже знал виновника этого нового взгляда. Пусть раньше с ним зимы казались все такими же мрачными, приправленные огромной дозой спирта и веществ, но теперь что-то поменялось. Скорее всего, они оба.

Общение поддерживали они слишком осторожно, боясь сорваться снова в эти безумные качели, в конце концов обязательно прилетящие кому-то по ебалу и раскрошащие сердца обоим. 

Поэтому редко, раз в неделю, скинуть мем, обсудить концерт или просто пожаловаться, что опять по колено провалился в сугроб и когда-это-уже-кончится, все-нормальные-звери-давно-в-спячке. Ну и выступить вместе на рождество, пересмеиваясь на сцене и не особо стесняясь в выражениях — Глеб потом неделю выслушивал подколы от команды за это нечаянное «люблю» на сцене.

Но еще больше слушал шуток по поводу не попадания во время «воды». Ну а что он сделает, если такой родной и знакомый Серафим ходит по сцене на расстоянии руки, крутит привычно микрофон в руках и улыбается только ему краем губ, сверкая своими ебучими красивыми глазами под софитами. 

Глеб был абсолютно бессилен перед таким, поэтому и проебывался в каждой строчке, после каждого теплого, насмешливого взгляда лажая все чаще. Потому что сердце заходилось совсем по-дурацки, не давая ни дышать, ни думать. А ведь почти тридцать, взрослый человек, уже ребенок есть, почти два.

— Ты счет сравниваешь, я понять не могу? — посмеялся Серафим потом, в гримерке, когда узнал, — У меня два кота, у тебя два сына?

Относился он к этому спокойнее, чем Глеб боялся — Даша всегда была постоянной переменной в его жизни, и спорить по этому поводу, бессмысленно ревновать или требовать было бесполезно. И если та же Анжела была препятствием, затмевая ему всех и привязывая к себе ржавыми, змеиными цепями, то здесь… не мешало. 

Она не знала наверняка — но всегда догадывалась, что Серафим чем-то выделялся из всех его корешей. Но молчала, и поэтому не представляла никаких помех. А он в это время бессовестно и беспросветно залипал, пересматривал тайком видосы, наконец не многолетней давности, и вновь и вновь вспоминал каждый взгляд, усмешку и слово.

А самые смешные моменты вновь и вновь скидывал ему. Также, как и смешные видео и посты — оба находили невероятно смешным каждое слово про них двоих, даже если что-то и было правдой. Как угарали в прошлом, так и продолжают сейчас, будто отдавая дань традиции, которая подстерлась за столько лет. 

Но еще одной традицией было быть рядом в один злополучный день, и исполняли нерушимо со дня знакомства. Сначала бухали в общих компаниях, однажды сидели вместе на квартире Серафима  и пили отвратительное безалкогольное вино — хотя тогда убедили себя, что оно было нормальным. Даже один раз выступили вместе на фестивале — и после этого не виделись столько времени. 

Двадцать четвертый год Глеб не вспоминал принципиально — по коже всегда шел мороз от воспоминаний о том разочаровании, которое сверкало в глазах напротив. В горле все еще стоял тот горький ком, что ощутил тогда, попросив не приезжать на концерт. На губах все еще был привкус соленых слез, которые скатывались по щекам, услышав тихий щелчок двери — хотя лучше бы это был громкий хлопок. Нос все еще болел от того критического количества веществ, которые оказались в нем в ту ночь. 

А четырнадцатое февраля двадцать пятого года он встретил в тех же четырех стенах центра, размышляя и никак не в силах прогнать из головы образ кудрявой головы напротив, так близко, что до сих пор помнил каждую ресницу и трещинку на губах. И, если напрячься, даже чувствовал вкус дряного вина на этих губах. 

А в этом феврале он почему-то не мог найти себе места — не знал, что конкретно, но чувствовал, что вот-вот упустит что-то важное. Пока, проходя мимо местного торгового центра, не увидел уродливые красные сердечки на витринах. 

Его будто прошибло током и он замер на месте, как и стоял — по щиколотку в мокром, мерзком сером снегу, похожий на заметенного воробья, на которого натыкались раздраженные люди, пихая в спину в призыве идти дальше — тропинка вытоптана так узко, что не обойдешь. 

— Молодой человек, ну не стойте вы на дороге блять, — воззвала к нему какая-то женщина, и, опомнившись, наконец отошел к краю тротуара и закурил. 

Он вообще не понимал, стоит ли рисковать и ворошить настолько яркое и болезненное прошлое. Глеб искренне ценил тот шаткий мир, что воцарился между ними, и панически боялся вновь что-то испортить, поторопиться и вновь проебаться, вновь потерять возможность перекидываться тупыми мемами, ничего не значащими кружками и стоять плечом к плечу на сцене. 

Но не рискнуть было страшнее. Всю жизнь он был тем, кто из-за своих страхов упускал столько возможностей, что становилось плохо от их количества. Один лишь раз рискнул — когда решил делать рок. 

Закуривая методично уже вторую сигарету и чувствуя, как из-за едкого дыма слезятся глаза, Глеб нерешительно ковырял снег носком ботинок — дорогих, красивых, но измазанных по самый край грязью. Внутри сердце колотилось так, будто он собирался не написать недобывшему, а шагнуть в пропасть или ударить блестящим металлом по руке. 

есть планы на 14?

Бля я думал ты и не вспомнишь))

Никаких братик