вдох третий.

  Промямлив свое имя, Рут молчит в трубку, не в силах выдавить из себя воздух, чтобы произнести хоть слово.

  Начинается дождь. В далёкой квартире Джерома Редгрейва Антей встаёт с кровати и жестом показывает, что выйдет на балкон. 

  Из открытого окна тянет влагой и холодом. 

  Антей говорит:

  — Я слушаю вас, господин Лендсон-Острожный. Молчать бессмысленно. Поверьте, мой опыт общения с преступниками позволит мне выиграть любую молчанку.

  И тогда Рут захлебывается словами: 

  — Извините. Я только... Хотел узнать про мои картины...

  Антей смотрит, как город, промокший, начинает блестеть отражениями в лужах. 

  — Возможно, вам лучше обратиться с этим вопросом к моей матери? Ими владеет она.

  Он думает: где ты, Рут? Тебе не мокро, не холодно? 

  — Нет, я... Впервые моими картинами заинтересовалась госпожа Делие, и она же показала их миру. Но она говорит, что сделала это по вашей просьбе. Так вот, я хотел спросить, почему вы это сделали... и откуда узнали, что я вообще существую?

  Черт, Нова. Выйти на него было проще простого, это правда. 

  — А вы сами что думаете?

  В новой, съемной и пустой квартире, отличной от того клоповника, который он выбрал на полагающиеся деньги из-за его дешевизны, в надежде остаток денег потратить на ремонт, Рут не может найти себе места. 

  — Я... не знаю. Последние несколько лет у меня был, как бы, покровитель, не желающий раскрывать своей личности. Может, это была его просьба, может, это он рассказал вам про меня?

  Покровитель, вот как это выглядит со стороны. Ну надо же. 

  Надо же... 

  — Даже если так? 

  Рут не уверен, что со стороны звучит адекватно: 

  — Мне хотелось бы знать, что это за человек. Сказать спасибо и понять, какого черта вообще произошло. Я просто... схожу с ума от мысли о том, что весь мой успех это чья-то странная прихоть, и если так, то я... заслужил узнать причины.

  Антей вздыхает глубоко, так, чтобы живот набрался воздухом – ему нужно время это переварить, время принять решение. 

  Готов ли он сейчас посмотреть в глаза Руту Лендсону? 

  Готов ли он столкнуться с воспоминаниями о Робе? 

  — Это не телефонный разговор. Могу я встретиться с вами... скажем, на этой неделе?

  ***

  Антей понимает, что нужно скинуть с себя руки Редгрейва, выскользнуть в ванную или в коридор, накинуть пальто на полуголое тело, сбежать. 

  — Стой, — он чуть слышно шепчет, — хватит. 

  Ещё немного, и его дотрахают до мелтдауна, а это последнее, чего он хочет. Всего вокруг слишком много: эмоций, ощущений, запахов... 

  Джером его слышит. Когда он в хорошем настроении – нет, в нормальном состоянии или понимает, что дело важное, он всегда всё слышит. 

  — Понял. — Он слышит, и малейших нот в голосе Антея ему хватает, чтобы сориентироваться и переиграть ситуацию. — Хочешь вина? Я бы заказал доставку. 

  — Если только безалкогольного, — босые ступни Антея свисают с кровати, — и сыра. Ладно? 

  Только опьянения ему сейчас и не хватало. 

  — Помоги выбрать. Не знаю, что любят люди твоего уровня. 

  — То же, что и все. Деньги, жрать и трахаться.

  Голос его сочится презрением. Джером коротко смеется. 

  Антей помогает выбрать – точнее, выбирает, что уж – и уходит в душ. В отличие от многих других, прикосновения Джерома не горят на коже белизной и ожогами, но всё же он встаёт под тёплую воду. 

  Так правильно. Так – лучше. 

  Он помнит первые разы. Воспоминания блеклые, как выцветшие фото, сливаются в одно.

  В общем-то... нелегко понять, что с подростком случилось что-то дурное. Социальная стигма, темная полоса в жизни, потеря отца и чрезвычайная озабоченность матери – всё это усложняет ситуацию. А если уж речь о таком подростке, как он, и если речь идёт не об обычном стереотипном насилии... 

  Галатея до сих пор не знает о случившемся. 

  А он – помнит. 

  Помнит это чувство собственной исключительности и важности, которое стараниями отца и матери зародилось в нем задолго до того, как он попал на эти встречи... сливок общества. А уж когда попал...

  Он помнит, как сверкало шампанское в бокалах, сверкало и весело пузырилось, как красиво были сервированы столы, как красиво были одеты гостьи... И взгляды – их взгляды касались его кистей, плеч, ресниц, родинок около глаз... 

  Ему было дискомфортно, но он знал – это важно, и нужно держать голову высоко поднятой. Он много раз видел званые ужины у себя дома, и вся эта светская шумиха не казалась ему чем-то новым. 

  Он несколько ошибался. 

  Сейчас он думает: «черт возьми, ведь у всех вас были открыты лица. Вы смотрели в глаза мне и друг другу». 

  Во время поедания овсянок французы накрывают головы салфеткой так, чтобы в этот момент их не видел даже Бог. 

  Его жрали, как эту несчастную овсянку, позабыв даже о Боге. 

  Так вот, он помнит то чувство, когда с ним заговорили, это щекотное ощущение тайны между ним и кем-то взрослым, знание: «ты лучше остальных». 

  Он помнит его, и до сих пор его жаждет. 

  Он помнит, как его маленький шаткий мир, выстроенный кропотливо, с болезненной, нездоровой заботой, начал трещать по швам. 

  Раньше у него было расписание, и он следовал ему изо дня в день: проснуться, нащупать ногами тапочки, дойти до ванной, сходить в туалет, почистить зубы, позавтракать... Он сам создал себе комфортную среду, и сам её разрушил. 

  Он помнит смятение и боль, и капельки крови, и животный ужас, и мысль: мама расстроится, если узнает. 

  А по нему было видно. О, по нему было видно – дезориентированный, голодный, невыспавшийся, он почти перестал ходить в душ и забросил занятия скрипкой. Галатея пыталась понять, в чем дело, но разве с ним угадаешь..? 

  Нет...

  Он помнит точку, в которой понял – происходит что-то слишком неправильное, и бокалы с шампанским, которое он заливал в себя непослушными руками – и никто не пытался его остановить. Он помнит, как в один вечер обмочился просто потому что не смог заставить себя зайти в уборную, где его могут ждать; как его вырвало на пол желудочным соком, и как его взяли за плечо мягко так, ласково, и сказали: «постарайся собраться с силами и привести себя в порядок, так же нельзя, правда?» и он лежал там, в мокрых брюках с перепачканными губами, и никто не помог ему встать. 

  Он помнит, как однажды замер над столиком, где вытянулись забытые тонкие ниточки белого, как снег, порошка. И как его взяли за плечо, но уже куда как грубее, и сказали: «Потише, пацан, оно тебе нафиг не нужно». И он пытался вырваться, но сил почти не было – да и шансов избавиться от того, кто тогда обратил на него внимание, тоже. 

  «Давай-ка мы с тобой сходим умоемся, а потом вернёмся и ты поешь и попьешь водички, да? Ну всё, вперёд». 

  Так и произошло, что удивительно. 

  «Ладно, тебя как зовут-то?» 

  «Антей. Линдон». 

  «Официальненько, молодец. Зато... многое объясняет. Я Каспар. Кипарский, если угодно». 

  Каспар тогда просидел с ним весь вечер, ненавязчиво – или очень даже нагло – разворачивая всех, кто пытался интересоваться Линдоном. Иногда – взглядом, иногда – словом, иногда даже брал его к себе на колени, чтобы уберечь от ненужного внимания. 

  В общем-то, несмотря на всё, что было дальше, и какие специфические у них сложились отношения, за ту ночь Антей был ему благодарен. 

  Порой он до сих пор иногда спрашивает себя: и как только младшему Кипарскому тогда хватило сил не оттащить Антея в сторону и не сказать что-то вроде: «не-не-не, зайка, родной, это мне» и самому не упороться. Скорее всего, тогда он просто ещё не употреблял. 

  Каспар единственный, кто знает, что было с Антеем. Его свидетель; последняя ниточка, отделяющая его от аутогазлайтинга и убеждений о том, что ничего страшного не случилось. 

  Потом они вместе учились на юридическом. И Каспар единственный догадался, что хочет сделать Антей. И единственный сказал ему: «Давай, котёнок, жги. Только дай знать, когда соберёшься бросать спичку. Я куплю попкорна и угощу тебя виски». 

  Но вот что. Они все были с открытыми лицами, не боясь ни друг друга, ни Господа Бога. И сейчас Антею кажется, что тот, кого он там тогда видел, имеет отношение к их делу. 

  Антею дискомфортно и липко от этих воспоминаний, и кажется, что он никогда не сможет от них отмыться. Только если сожжет дотла всё то, что от них осталось. 

  Он возвращается к Редгрейву, падает на кровать – за время его отсутствия пледы и одеяла остыли, и сейчас обдают его холодом – вздрогнув, он жмется к Джерому, как к большой печке. 

  — Всё о'кей? — Джером запускает руку в его влажные после душа волосы, и неясно, что стоит за этим жестом. 

  — Ага. Что там с доставкой? 

  — Едет. Если ты согрелся, я бы вышел покурить. 

  Антей выжидает пару минут. Ему интересно, это его молчание, то, как он тянет время, заставляя ждать – разозлит Джерома или заставит смягчиться? 

  Второе. Касания стали осторожнее. 

  — Иди. 

  Джером выходит, а Антей берётся за мобильный телефон – бегло пролистывает новости, гуглит Эшборна – отца найденной девушки. И да, он правда видел его тогда, в детстве. 

  Заходит в соцсети, ищет профиль Каспара. Он хочет подготовить почву для разговора; он ещё не знает, что хочет увидеть и зачем он вообще это делает, но прежде, чем успевает понять, видит видео – на нем полутемный ресторан, бокалы с вином и знакомый силуэт, едва угодивший в кадр – пряди её рыжеватых волос, часы на тонком запястье – ему достаточно, чтобы её узнать. 

  Он даже чувствует запах её духов через экран. 

  Забавно... 

  Неудивительно. 

  Его номер появляется на экране будто бы сам собой, и Антей звонит, отдаляя телефон от уха всякий раз, когда слышит гудки. 

  — Да, зайка, Кипарский младший на проводе. 

  «Зайку» Антей пропускает мимо ушей, спрашивает: 

  — Не отвлекаю? 

  — Для тебя всегда найду время. 

  — Нова с тобой? — Видео вроде свежее, но сложно точно сказать, а Антею интересно, как отреагирует Каспар – замнется или, как обычно, ответит, как ни в чем не бывало. 

  — М-м? Ещё да. Ты ревнуешь? Дать ей трубку? 

  — Да нет, я вообще не за этим. 

  — Если тебе это важно, встреча просто деловая и я здесь с девушкой. 

  «С одной из», — безразлично думает Антей; ему плевать. 

  — Каспар, — зовёт его по имени, — что ты можешь сказать про Эдварда Эшборна? 

  — Секунду, — просит он, и в трубке что-то долго шуршит и шумит, а потом резко становится тише. — Это связано с тем, что нашли тело его дочери? 

  — Что, в СМИ уже знают? 

  — Знают, но молчат, — улыбается он. — Не бойся, папочка умеет закрывать им рты. 

 Под папочкой он, конечно, имеет в виду не старшего Кипарского. 

 — Без тебя в курсе, — огрызается Антей просто потому что у него мурашки по коже. — А ты откуда узнал? 

 — Обижаешь, зайка. — У Кипарских своя контора, удивляться нечему. 

 — Ладно. Рассказывай. 

 — М-м-м... А ты мне за это что? 

 Антей мнется, вслушивается, где там Редгрейв. 

 — То же, что и ты. 

 Это значит: «расскажешь мне то, что я найду по ссылкам в поиске, и я тебе буду рассказывать то же, что журналистам». 

 Каспар мурчит в трубку:

 — Ну давай подумаем. Тебе интересен только папаша или его дочурка тоже? 

 — А с ней что? 

 — Я её знаю, мы вместе лежали в рехабе. Только я завязал, а она ушла оттуда со скандалом. Она вообще была, ну, знаешь, вздорной. Обычная любимая дочь богатых родителей. Могла сорваться куда-нибудь посреди ночи и не выходить на связь пару недель. 

 Тут в комнату возвращается Редгрейв, и Антей, показав ему жест «тише», включает громкую связь. 

 — Никто не удивился, когда она пропала. 

 — Никто. А ещё у неё были странности... как бы, девичьи. Она была в духовном поиске. Личный таролог и прочие около-мистические практики. Ну, так, рассказываю просто, учитывая, в каком положении её нашли. 

 — Ещё раз, откуда столько подробностей? — Антею плевать, он не хочет, чтобы Редгрейв решил, что он разглашает материалы дела посторонним. 

 — Сейчас с её отцом работают мои ребята. 

 — По поводу? Он нанял адвоката? 

 — Заручился юридической поддержкой. Его беспокоит репутационный ущерб. Сегодня-завтра найдутся желающие рисовать граффити с его дочуркой, вздернутой на ленте из сосисок. И прочее. 

 — Ладно, значит она была наркоманкой и любила духовные практики. Что-то ещё? Любовники, дети, скандалы? 

 — Не-а. Кстати, зайка, скажи уже, что включил громкую и разреши своему менту дышать. 

 Черт возьми. 

 Интересно, Каспар услышал или просто догадался? 

  — Так точно. Продолжай. Что там с её отцом? 

  — Да вроде ничего такого, кроме того, что мы с тобой и так знаем. Ну, все мы люди, правда? — От лисьей интонации, с которой он это сказал, Антею не по себе. — Врагов у него было дохрена, плюс веганы-эко-активисты, плюс владельцы частных ферм, продающих сальмонеллезное мясо на рынках. Но об этом вы и без меня догадались бы. 

  — И всё? 

  — Всё. Узнаю ещё – дам знать. Передать привет госпоже Делие? 

  — Передай. — Спокойно, ровно говорит Антей, прекрасно осознавая, что делает. 

  Кладёт трубку. 

  Они с Редгрейвом переглядываются. От его одежды тянет холодом – он только зашёл с балкона – и Антей сильнее кутается в одеяло. 

  — А вот об этом мы не подумали, — подытоживает Джером. 

  — Да. Не оттуда начали. Но не знаю... больше мне верится в версию с мистикой или с тем, что кто-то всё же точил зуб на её отца? 

  — Или с тем, что твой друг сбивает тебя со следа. 

  Антей ни на секунду не обижается – о да, в словах Редгрейва есть смысл – но, подумав немного, мотает головой. 

  — Едва ли. Ему нужна серьёзная мотивация, чтобы пойти на такой поступок. А если так – это тоже зацепка. 

  — Эшборн пользуется его услугами, так? Он мог ему заплатить. 

  Смешно – Антей фырчит, щурится: 

  — Эшборн богатый человек, но чтобы купить Кипарских, ему пришлось бы предложить им половину всего своего бизнеса. 

  Джером молчит пару секунд, спина его ссутулена, мышцы напряжены, в голове со скрипом быстро вращаются шестеренки. 

  — То есть, это Кипарский сейчас назвал тебя зайкой? 

  — Да. Младший, очевидно. 

  — Охереть. Ну, то есть, не удивительно, что вы знакомы, но чтобы так... 

  Их беседу прерывает стук в дверь, и оба вздыхают с облегчением. 

  ***

  Из-за отвратительной погоды у него ноет нога. 

  То, что от неё осталось. 

  Гудят компьютеры. Чуть мерцает неоновая лента. 

  У него серое худи с капюшоном таким огромным, что закрывает поллица. 

  Барон посмеивается над ним: "бля, ты же не стереотипный хакер из кино". Он отвечает: "я, может, хочу, чтобы, если меня задержат и выложат фотки в СМИ, малолетки ссались кипятком, а по мотивам сняли фильм, который получит Оскар". 

  Снимать будет что: есть красивая девушка-бухгалтер в черном кружевном бюстгальтере и его белой рубашке, купленной, чтобы она накидывала её на плечи; есть отбитая на всю голову бандитка, готовая ради него убить толпу голыми руками; есть целый ворох исполнителей, которые никогда его не видели, но молятся на него, как на Христа. 

  Главное, есть мешки с наркотой и с деньгами. А ещё куча контрабанды, сайты с сомнительным содержанием и информация. 

  Последним он гордится больше всего. 

  Правда, оказывается, есть вещи, которых не хотел бы знать даже он. 

  — До меня, знаешь, никак не доходит. — Он отворачивается от монитора. — Мы просто в дерьме или в полном дерьме? 

  — Меня в это блядство не впутывай, — голос у Барона грудной, низкий, чуть приглушенный. В полутьме сложно понять, какие эмоции у него на лице. — Говори конкретно, что нужно? 

  — Я не знаю, что делать с телом. 

  — Да Бог с тобой, Журавль. — Ну что за суеверная сволочь. — Он же ещё живой. 

  — Живой, ага. Я слышу уже, как он на ладан дышит. Блядь, такой скандал будет. Пиздец многолетней репутации. А эту херню скоро заметят менты. 

  — Так если то, что ты говоришь – правда, то уже заметили. 

  Если бы не практически полное отсутствие ноги, Журавль бы давно начал ходить кругами по комнате. 

  — Блядь... 

  — Ты от всей партии избавился? 

  — Да! — Он почти что срывается на крик. — Конечно, твою мать. 

  — Я изначально говорил, что эта твоя херня до добра не доведёт. 

  Барон – человек старой закалки, и факт того, что сейчас почти все процессы протекают в сети, его до сих пор смущает. Неожиданно для себя Журавль думает: да, может быть, он прав. 

  Может быть, произошло вот что... 

  Может быть, дело не в партии. Может быть, кто-то их ломанул, узнал адреса закладок и точечно подменил их. 

  А может быть, это был кто-то из закладчиков. Оставили товар себе, а по точкам раскидали... вот это. 

  И как тут не стать параноиком? 

  — Бля, Барон, это ведь была не вся партия. Иначе у нас бы уже была эпидемия, либо нихера бы не произошло. Вопрос дозировки. 

  — Ты заебал меня звать бароном. 

  Журавль всматривается в него, пытается понять, о чем он думает, что чувствует – и не видит ничего, кроме любопытства и, может быть, искорки тревоги в тёмных глазах. 

  — Бля, хотел бы я так же спокойно на это дерьмо реагировать. 

  — Ну выкури косячок-другой. Попустит. Сейчас бы из-за пары наркоманов так париться. 

  И тут до Журавля доходит: Барон просто искренне не понимает, о чем идёт речь. 

  Неуклюже хватаясь за окружающие поверхности, Журавль берётся за костыли и говорит: 

  — Пойдём. 

  Они спускаются вниз (блядские, сука, ступеньки), идут по полутемному коридору – свет ламп мерклый, едкий, липкий. Лучше бы их здесь и не было. 

  Дыхание Барона слышатся сзади. Он человек грузный, размером с двух Журавлей, и их сопровождает мягкое эхо его шагов. Сейчас в Гнезде пусто – они здесь одни. 

  Почти. 

  У двери на покосившемся стуле сидит парень – бледный, растрепанный. Как там его, господи...

  Хасан. Да. Какой-то там курс то ли меда, то ли ветеринарного училища. Дружок Аши. 

  Староват только, для того, чтобы с ней дружить. Но по психологическому развитию, наверное, то на то и выходит. Почти ровесники. 

  И нет, это не о том, что Аша офигенно взрослая для своих лет. 

  — Ну что там? — Спрашивает Журавль, ударяя костылями о грязный пол. 

  Хасан вздрагивает; взгляд его упирается вниз, словно до него никак не доходит: куда делась вторая нога Журавль? 

  — Н-ну... — Мало того, что у него дрожит голос, парень просто не знает, что сказать. 

  — Он жив? 

  — Ага... типа... 

  Поколебавшись, Журавль распахивает дверь. 

  То, что он видит... 

  У него по коже расходится холод. 

  А видел он... многое. И пережил многое. 

  Но то, что он видит сейчас... И запах, который он чувствует... 

  Твою мать. 

  На полу, на продавленном сером матрасе, лежит то, что когда-то напоминало человека. Худые конечности, мокрые волосы... Он не двигается, лежит в луже из дерьма и мочи; он бледный, почти что бесцветный – но глаза воспалены. Вся его кожа, все открытые участки тела покрыты точками и пятнами, как потолок в старом сыром доме. Местами, когда он ещё мог чесаться, он расчесал себя в кровь. 

  А сейчас замер. 

  У них на глазах он вздрагивает всем телом и блюет на пол, чудом не задохнувшись собственной рвотой. 

  И рвота его – Журавлю отсюда видно – этого нездорового блеклого цвета и странной консистенции. Она не растекается, она липнет к полу. Нужно приложить усилие, чтобы исторгнуть это из себя... 

  Парень закашливается и губы его намокают от крови. 

  И она капает на пол. 

  Журавль захлопывает дверь так, что почти что падает с костылей – его удерживает Барон, грубо ставит обратно. 

  — И это его с наркоты так расхуевертило? 

  — Да. Говорю же. 

  Он делает несколько вдохов – в воздухе ещё чувствуется запах – и кивает Хасану: 

  — Всё, хорош его мучать. Сделай так, чтобы... ему стало хорошо, ладно? 

  Хасан смотрит на него беспомощно, и хочется ему вмазать. 

  — Давай, вперёд. Ты у меня тут всё ещё с белизной вымоешь и вылижешь сверху, понял? И не дай Бог Аша об этом хоть что-то услышит. 

  Они с Бароном снова поднимаются, выбираются на шаткий балкончик. 

  — Да, — хрипит Барон, ища сигареты, — хорошо, если их таких будет всего трое. Индивидуальная непереносимость и хуе-мое. 

  — Да, — соглашается Журавль, зубами вырывая сигарету у Барона из рук, — хорошо. 

  Но он сомневается. 

  ***

  Она звонит ему посреди ночи. 

  Она делает это, очевидно, нарочно. Хочет застать его дезориентированным, поддатливым, мягким... 

  Он берет трубку, даже не глядя на номер. 

  Она молчит. 

  — Говори, — резко выплевывает он, стараясь, впрочем, не разбудить того, кто спит с ним рядом – он ещё не вспомнил, кто это. 

  Он знает, что это она, потому что больше никому не хватило бы наглости вызванивать его в такое время. Если только, это Баркан... но и Баркана он не постесняется послать подальше. 

  — Я волнуюсь. Скажи, где ты. — Голос её звенит старым антикварным хрусталем. 

  — Я в порядке. Ложись спать. 

  — Мне тревожно, когда ты ночуешь вне дома. 

  Антей вздыхает – рвано, устало. Голова его полна боли и жара от того, что он так и не смог уснуть – а теперь и подавно не сможет. 

  — Мне двадцать семь. — Он останавливает себя, начинает внимательно подбирать слова. — Это нормально. Люди в моем возрасте так делают. 

  — Люди нормы так делают, чувствуешь разницу? — Ее щебет выбивает его из равновесия; он вскакивает, выходит на балкон – полуголый, босиком — надеясь, что от прохлады станет легче. 

  — Тея, — зовёт он, и в голосе его сталь, какую невозможно скрыть. — Я взрослый высокофункциональный человек. Работаю на полицию. Веду самостоятельную жизнь, за исключением того, что проживаю у тебя дома. 

  «Давно съехал бы, — думает он, — но лучше жить у тебя под боком, чем в квартире, полной скрытых камер, в которые ты будешь смотреть, и смотреть, и смотреть». 

  — Ну конечно. На полицию ты работаешь только по доброте Баркана, в знак его признательности к заслугам твоего отца. 

  «Ну да, папочкина доброта, – думает он, — никуда от неё не деться» 

  — Как скажешь, — он сжимает зубы. 

  — Вернись, пожалуйста. — Она звучит так жалостливо, будто сейчас заплачет, но она всегда была хорошей актрисой. 

  — Мама, — он говорит уже куда жёстче. 

  — Я не понимаю, почему ты отказываешься от любви и заботы? 

  — Потому что это не они. 

  Антей не жалеет о сказанном. 

  — Конечно. Конечно, да. Посвятить тебе полжизни, а потом услышать, что это не любовь. Чудесно. 

  — Конечно, — поддакивает он, наконец поняв, что она чувствует и что он хочет, чтобы она почувствовала. — Я же аутист, ничего не знаю о любви и эмпатии. И не знаю, зачем ты потратила на меня полжизни. А, нет, знаю, — он говорит нарочито ровно и безэмоционально, — тебе нравится, когда окружающие считают тебя матерью-героиней умственно-отсталого сына. 

  Она задыхается то ли от гнева, то ли от шока – в любом случае, Антей добился своей цели. 

  А потом начинается: «Тей, пожалуйста, ты же знаешь, как я тебя...»

  Он знает, да. 

  Но слушает. 

  Редгрейв выходит к нему, тоже босой, прижимается всем телом – горячим, как печка. Просит: «брось трубку». 

  Антею хочется его оттолкнуть, вырваться, укусить, выплеснуть всю ту ярость, что клокочет у него в груди. 

  Он ненавидит его, потому что никто не полюбит его так, как любит Галатея. 

  Потому что ни в ком и никогда он не почувствует достаточно власти и опоры, чтобы поддаться и покориться. Кроме неё. 

  И ещё одного человека.

  Антей бросает трубку и с силой отталкивает Джерома от себя. 

  И в глазах его – буря. 

  И в глазах его – бездна.