в следующий раз

 — Тайный язык изобрели, серьезно? Ладно ты малолетка, а он…

Аллен смотрит так, будто Канда сожрал последний кусок. Горячий, сытный, сочный кусок пирога, мясного или с вишней, без разницы, но прямо перед ним. А потом гаденько ухмыляется, ерзая на промерзшей мраморной кромке фонтана:

 — У тебя не было, вот и бесишься, дурак.

Канда сжимает рукоять Мугена. Чисто дело привычки, конечно он не собирается протыкать стручка лезвием насквозь еще раз. Еще. Раз. Аллен искоса следит за его пальцами, за тем, как незримо меняется выражение лица. Цокает и пихает локтем стоящего Канду в бедро. И это выглядит глупо. Это вообще все выглядит странно, потому что никто не трогает Канду, кроме кретина Лави и Линали. Линали, это другое. Мари, ладно, ну и Комуи, конечно. А еще однажды (не однажды) Миранда лезла под руку с бинтами. Крори периодически запинался и тормозил почему-то о Канду, чтобы не пропахивать носом землю. Джонни вообще теребил за руки, подныривал греться под бок и обнимался. Тидолл... Канда кривит рот и хмурится.

 — Брось, Канда, успокойся. Я не злюсь.

Каким-то образом он так просто читает мысли. И дело вовсе не в том, что Мудрость Ноя однажды окунул их в один ржавый чан с воспоминаниями Канды — Аллен не остался у него в голове. Не бродит там, по темным сплетениям памяти и тающим тропкам глубинных ужасов Ордена. Он это делает, потому что умеет видеть людей. Канда постукивает кончиками пальцев по мечу. И тут тоже: не из-за проклятого глаза, реагирующего на души. Вот такой он, Аллен Уолкер. Не Ной, не Четырнадцатый, а прожорливая настырная блоха, умеющая раздеть до нитки за партией в покер. Нахамить, дать в нос, елейно выдавить улыбочку, от которой мурашки прожгут спину. Накрахмалить воротничок и щеголять, целуя дамам белые ручки.

 — Да плевать мне. — Аллен бубнит «ну ес-стес-на», хохлится как воробей рядом. Ближе. Еще ближе, подрагивая от стылого воздуха, пробирающего до косточек. Закат золотит его лицо, будто специально хочет выкрасить в ноевский цвет глаза. Канда поджимает губы.

Аллен вдруг продолжает:

 — Он был…

 — Я не спрашивал. Смахиваешь на фанатика.

Беззвучно грохочет не озвученное «Мана то, Мана сё, а сам-то ты где? За чертовым старикашкой, который был вообще? За Кроссом со стопкой расписок, за поводком и ошейником Ватикана и тяжестью стен Ордена?». 

Аллен рычит. Натурально глухо и коротко рычит, сцепив зубы, пока – пока – не на глотке Канды.

Вот он, давай, выходи.

Ну же.

 — Где она?

Ветер швыряет им в лица пыль и сухие листья.

Аллен замечает Джонни, но замирает, так и не махнув ему долгожданное приветствие. Застывает, как декоративная часть фонтана, об который отмораживает зад. Будто стекленея на вечность, но Канда не останавливается:

 — Могила Маны.

Город резко выцветает в белизну, гаснет по щелчку шум. Зрачки Аллена истерично мечутся, он будто не может вздохнуть. 

 — Действительно ли Мана Уолкер мертв?

Отправленный Кандой генералу голем почти пикирует на родное плечо, готовый нырнуть под воротник и свернуться клубком холодных крыльев. Но вместо этого дергается с перепугу вместе с Джонни, потому что Аллена срывает стрелой, замахом с правой, неудержимой злостью — на Канду. На себя, на мир, графа. Но щека от поставленного удара горит не у него.

Аллен потом проверяет, когда никто не видит, сует нос к Канде, пялится на то место, где должен был быть синяк. Все заняты тем, что убирают остатки ужина, а Линк — целый, невредимый и бесконечно родной — просится первым отмокнуть в ванной. Канда цепко щурит глаза, шипит потревоженной кошкой так, чтобы не услышал генерал: чего тебе?

 — Извини. Слушай, я не…

 — Свали.

 — Я вовсе не думаю, что ты завидуешь. 

Канда моргает. Чему там завидовать, они с Алмой могли бы не то, что на деревьях рисовать неприличные знаки — написать книжку. Пару томов. С энтузиазмом Алмы и дотошностью Канды. 

Джонни возвращается, чтобы забрать последние тарелки и внимательно осматривает их двоих. Аллен обезоруживающе улыбается, так, как только он умеет. Так, что только Канда не верит.

 — Мы не деремся, честно-честно.

Джонни верит. Верит, и уходит, оставляя две проблемы один на один. Канда выгибает бровь.

 — Я не подумав ляпнул.

 — Как обычно.

 — Канда! — тот вдруг протягивает раскрытую ладонь. Шевелит пальцами. Давай, ну.

До Аллена доходит слишком быстро. Он чертит незнакомые символы на коже, поддерживая проклятой рукой. Сопит сосредоточенно и выводит ногтем элементы, которые могут прочесть всего два человека во вселенной. Или один?

 — Если ты там гадости…

 — Нет. — Аллен по-хозяйски сворачивает невидимое и написанное на чужой ладони в кулак, сжимает сверху своим. — Нет, гадости я тебе и так скажу, не волнуйся.

 — А там?

Секунда, вторая, слышно, как внизу что-то бойко рассказывает Тидоллу Джонни. Быстро спелись, два дружелюбных сердца. Дальше по коридору шумит вода.

 — Там… Слушай. Мана очень любил растения. — Аллен сухо сглатывает, смотрит, склоняясь ниже, на сцепленные руки. Раньше Канда бы за такое отрубил ухо. А может и оба. — Поэтому я хотел положить ему в гроб цветок.

Кулак стискивает тайные слова крепче, Аллен поднимает голову.

 — Но зимой и в городе, сам понимаешь. Я сделал его из клочка бумаги. Один. Как смог. 

Канда подается вперед. Это даже не миллиметр, но для них двоих в тысячи раз больше. Аллен вдруг шершаво оглаживает его по запястью, выпрямляется, чеканит без сожалений, дергает уголком губ, прежде чем подняться. Дает обещание.

 — А это, это так. В следующий раз расскажу.