уже-почти-не

Продолжение к предыдущему тексту. Крайне сильно советую освятить его в Вашей великолепной памяти и вернуться сюда.

“Он согласился в обмен на морозный, заснеженный лес, пару ружей, деревянный дом и бессменную компанию в лице некогда генерала Блока”.

Некогда — потому что военным не положен отпуск, генерала — потому что, в силу некоторых обстоятельств, его все еще не лишили погон.

ᅠᅠᅠ— Вы ведь знаете, что я совершенно не умею этого делать? — В доме пахнет жженым деревом, ежевичным вином и специями для мяса. Генерал Пепел — вернее, тот, кто пытается от этого словосочетания отвыкнуть — голову наклоняет, рассматривая протянутые принадлежности. Марк Карминский — пока-больше-не-Вешатель — глядит на него украдкой, позволяя полам рубашки чуть разойтись. Так, словно доски или, нет, словно волны мирного озера, блуждающие по прозрачной глади от тонкого дуновения ветра. То прекрасное место, где они нередко коротают вечера.

ᅠᅠᅠ— Вы также говорите, когда берете в руки приказы? Или, может, когда в ваших прекрасных руках оказывается винтовка? — Утверждает он. Пульс — все еще ровный, словно одна большая черта. Пропускает лишь две точки.

Блок тянет носом теплый от камина воздух. Кивает — Марк вновь прав — и наблюдает, как его подтянутые ноги легко, почти беззвучно шагая по бордовому ворсу ковра, направляются к паре кресел.

ᅠᅠᅠ— Ну, же, Блок, Вы проделали весь этот путь, чтобы именно сейчас рассыпаться? Это было бы жалко, — последнее слово он пробует на вкус. Смакует долго-долго, словно вино из бокала, и проглатывает, поглядывая на деревянный потолок. — Саш, я разочарован. Почти, — ловко оперируя словами и будто бы вскрывая душу Блока вновь (в который раз), он оставляет не зашитыми один надрез и два тычка, похожие на точки.

Полено мирно потрескивает за темной, выкрашенной решеткой. Александр откладывает протянутый свиток в сторону, чтобы подойти к Марку. Нависает тенью среди свечного света, разглядывает его прикрытые глаза долго-долго, ровно до тех пор, пока не получает тычок в бок.

ᅠᅠᅠ— Саша-а, я все вижу. Надеюсь, ты так запоминаешь мои черты, — Марк прыскает со смеху. Его ранее спокойное лицо Вешателя, тенью блещущего в глазах, приобретает более “живые” черты. В этом кратком взаимодействии ставится точка. Всего одна.

ᅠᅠᅠ— Я все еще плох в этом, — руки Александра ложатся на кожаные подлокотники. Сжимают их достаточно, чтобы скрип ткани прозвучал с новым треском из камина в унисон.

ᅠᅠᅠ— Нет понятий “плохо” или “хорошо”, мой драгоценный муж. Называть тебя так при моем-то статусе ведь тоже плохо, верно? Сбегать так — тоже. Вот только ни первое, ни второе ни тебя, ни меня не останавливает, — Марк голову наклоняет снова. Руку тянет: пальцы его пробегают по мелкой щетине на подбородке, ползут по точенной скуле вверх и заканчивают свое путешествие на левом виске на манер “пистолета”.

Сердце, обычно спокойное, вырисовывает один краткий удар и один длинный.

ᅠᅠᅠ— Стреляйте, но этим заниматься я не буду, — Блок отказывается наотрез. Даже не жмурится.

Марк почти лениво приоткрывает один глаз:

ᅠᅠᅠ— В таком случае я не оставлю Вам иного выбора. Я, м-м, вынужден буду обидеться, устроить голодовку и очень, очень сильно страдать. Так, что у Вас треснет сердце. “За” здесь один, “воздержался от голосования” — тоже один, — новый смешок. Пальцы изображают выстрел и не очень сильно давят на висок.

Александр делает глубокий вдох и. . .беспечно сдается.

Просто потому что иначе в этом доме не работает.

Пара подожженных свеч, вальяжно лежащий в кресле Марк и. . .кисти. Несколько кистей из натурального ворса вместе с небольшой, скорее даже карманной палеткой акварели.

Снег все сыпется за окном, равнодушно падая на землю.

Марк скрещивает ноги на подлокотнике, подпирает ладонью щеку и поглядывает на оставленный на столе бокал.

Александр же сосредоточенно зарисовывает что-то карандашом: тонкими чертами, вернее, попытками нарисовать нечто стоящее.

Он кусает собственные губы, не замечая, как сильно нервничает, но вскоре, вздохнув тяжело, понемногу возвращает самообладание.

ᅠᅠᅠ— Марк, Вы обещаете, что бросите этот рисунок в камин ровно через секунду после того, как я его Вам покажу? — Блок поднимает глаза. — Ты ведь знаешь, это будет отвратительно, — “генеральские погоны” слетают, уступая место истинности.

Однако же, вместо осуждения и каких-либо слов слышит хриплый, пропитанный вином и собственным желанием развлечься смех:

ᅠᅠᅠ— О, дорогой, если тебе так будет угодно. Я исполню твою просьбу, но навсегда сохраню его в своей памяти, — от резко дернувшейся руки (ответно искренне) вино льется на белую ткань рубашки. Алые лепестки расползаются, позволяя добавить в картину чуть больше красок.

Блок вздыхает еще раз.

Карандаш, клячка, карандаш, клячка. Под нажимом рвется первый лист. Второй — уже спокойнее. Карандаш, клячка, карандаш, вновь звонкий смех:

ᅠᅠᅠ— О, прости-прости, просто я так люблю, что ты такой честный и совершенно не можешь оставить меня без чего-то стоящего, — Марк почти мурчит. Тонкая ножка бокала наклоняется: вино выплескивается на рубашку полупрозрачно, такими же пятнами, какими Александр намечает пространство вокруг.

Рисовать он действительно не особо умеет, но пару раз довелось подглядывать за тем, как это делал кто-то из дивизии. Сейчас он в голове крутит советы по поводу того, как действовать “от пятна” и едва сам себе усмехается, что карандаши, заточенные ножом, действительно похожи на ведьминские трупные пальцы.

Полено вновь подает из камина голос, от резкого движения локтя Александра, потянувшегося за стаканом воды, гаснет свеча. Марк, растрепанный Марк в столь неформальной и — все еще — непривычной обстановке рассматривает позолоченную каемку бокала.

ᅠᅠᅠ— Саша, иногда я поражаюсь тебе. По-человечески, — уточняет. Кратко. Словно фразу эту бросает на пол также резко, как позволяет бокалу своему выскользнуть из рук.

Блок медленно макает кончик кисти в налитую поверх краски воду и поднимает глаза, посматривая на Карминского теперь исподлобья: 

ᅠᅠᅠ— Поражаешься? Никогда не думал, что услышу такое от тебя, — вслед за стенами, неподробно прорисованными, идет более светлый оттенок: кожа. Без росписи веснушками, ведь настолько тонких кистей нет. 

ᅠᅠᅠ— Да-а. Я ведь сказал, как. Или ты все еще думаешь, что инквизиция — не люди? — Шепчет Марк, глазами скользя по чуть сгорбившемуся телу генерала, и совсем ненадолго переводит взгляд на огромную, похожую на скалу, тень за ним. 

ᅠᅠᅠ— Нет, я думал, что это относится только к тебе, — кисть в воду. Более мелкие пятна поверх других. Лица Александр не рисует — такого мастерства у него определенно нет. Вино же изображает алыми отблесками на сероватой рубашке, не без желания разорвать рисунок соответственно. — Я думал, что ты станешь причиной моей смерти, а не желания жить, — краткая усмешка. Бумага отправляется в сторону — подсохнуть немного, а пока Александр рассматривает Марка, все также вальяжно развалившегося Марка, перед собой.

ᅠᅠᅠ— А что думаешь сейчас? — Глядит он на Блока сверху вниз.

ᅠᅠᅠ— Думаю, что если бы ты был моделью для реального художника, он бы не выдержал с тобой работать.

Сердца пропускают несколько ударов в унисон: короткий, длинный, короткий и короткий.