#утреннее\_чтиво
#утреннее_чтиво
— Не поделит всех на ноль обезглавленный Король! — распевал мальчуган лет девяти, смотря на проезжающую мимо повозку.
Король махнул рукой в его сторону. Пацана тут же подхватили под руки два стражника и увели восвояси. Из дома выскочила женщина и побежала следом, захлебываясь рыданиями и проклятиями.
— Скотина! Сволочь! У тебя не только головы нет, но и сердца!
Король повернулся в ее сторону, словно изучая взглядом.
— И ее туда же.
***
Правда в песенке мальчишки и в самом деле была: Король был действительно безголовым. Ну, как Почти Безголовый Ник, помните, из Гарри Поттера? — только вообще без головы.
Как он так жил, существовал и все такое — никто не ведал, однако «шо маемо, то маемо»: вот и сидела на троне туша без головы, но с руками, ногами и нетерпимостью к тем, кто упоминает то, что он безголовый.
Нетерпимость эта порой походила на одержимость: всем подданным Королевства запрещалось говорить, указывать, петь, рассказывать, шутить, писать, читать и даже думать о том, что Король-то без башки вовсе. Всех, кто эти указы, декреты и законы нарушал, Король действительно пытался поделить на ноль.
Казнил, иначе говоря.
Казни ему, кстати, нравились. Ну, насколько вообще может нравиться показательное отрубание головы. Берет такой кряжистый палач в красном колпаке — говаривали, что это была девушка, а что в плечах шире, чем врата замка и что пузо у нее, словно тройней беременна, так то королевские харчи силушки придают — так вот, берет эта туша топор, которым можно кабана пополам расхреначить, заносит над головой обреченно лежащего на плахе узника, фьить, ха, хряц — и покатилась головушка в специальную кадку. А потом выбегает сгорбленная бабулька и начинает кровь вытирать шваброй. Ну, швабр тогда не существовало, поэтому она просто тряпки на палку наматывала и орудовала этим. А тело уносили куда-то, и больше его никто не видел. Может, родственникам выдавали — если такие оставались у убиенного — а может, дикарям-каннибалам за стену перекидывали. Или за другую стену, дикарям-некрофилам. Мертвое тело еще сорок минут теплое, говорят.
Держал, в общем, Король свой народ в ежовых рукавицах. Ибо нефиг. Даже заговоры против него не плели — боялись. Мол, он и так без головы, может, он и без тела будет править? Витает такой призрак над троном, издает указ о казни еще дюжины подданных. И фигли с ним делать? Ни заколоть, ни отравить. А призраки, говорят, вечность живут. А если он еще и без головы будет? Вообще ж жуть. Поэтому его не трогали и побаивались. Под лозунгом «Ну его нафиг».
При дворе, к слову, было много тех, кто Короля еще с головой видел.
Было, да. Всех либо в темницу, либо на плаху. Не любил Король обсуждения своей головы и все тут. Хоть кол на голове теши.
А еще в Королевстве было много ученых мужей. Как-никак, одно из Сверхкоролевств на мировой арене было, надо ж соответствовать статусу да науку развивать. Правда, все равно самых умных время от времени на костре сжигали, шоб неповадно было сказки о круглой Земле да о конях черных в белую полоску рассказывать. А чтоб остальные не сбежали — распространялась по людям молва, что за стенами Королевства только дикари голозадые живут. Слева каннибалы, справа некрофилы, сзади душегубы, спереди гомодрилы. Или гомосеки. В общем, к ним спиной нельзя было поворачиваться. Поэтому и держали их спереди. Ибо нефиг.
Так вот, что-то отошел я от темы ученых мужей. Один из них ведь засел однажды за масштабную работу, натаскал к себе из Королевской библиотеки книг всяких, биографий королевского рода да летописей старинных, договорился с дикарями, чтоб они ему через стену Некрономикон перекинули да начал думу думать.
День думал, два, три, неделю, месяц, полгода — выходит из своей обители, весь взъерошенный, потный, в копоти и несет перед собой свой труд, листы все помятые, пожеванные, словно он клюкало делал, а не доклад. Вышел, в общем, ученый муж и начал было читать, как его тут же два добрых молодца схватили и в застенки. За что? А доклад просто был о том, как старые Короли с головами правили и какое наследие хорошее они нам оставили.
Да, кстати, насчет того, что всех, видевших Короля целиком, убрали, я приврал. Повариха осталась при дворе. Лютая женщина была. Горящую избу на скаку останавливала, в коня входила... Или конь в нее... Кхм, лютая женщина, в общем. Может, сам Король ее и побаивался, поэтому и оставил в живых — а ну как она поварешкой по лбу отоварит? Хотя было бы по чему... Говорят, что она супы варила такие же лютые, какая и сама была. Аж драпировки от стен отклеивались, да советник Короля начинал браниться нецензурно.
Почему Король без головы, кстати, никто не знал. Просто встал однажды утром — а у него и головы нет. И сам не ведает, почему. Или ведает, но говорить не хочет никому. Государственная тайна, как-никак, за разглашение — смертная казнь. А как Короля казнить? Он, во-первых, Король, во-вторых, без головы. Ни повесить, ни отрубить. Но вопрос этот заботил всех без исключения. Поэтому и казни продолжались. Фьить, ха, хряц. Фьить, ха, хряц. И бабулька с прототипом швабры.
Но однажды надоело Королю так ходить, безголовым. В самом деле, ни поесть, ни попить. Ни в зеркало посмотреться — вдруг прыщ вскочил на видном месте, а он об этом даже узнать не сможет?! Или, может, бриться уже пора... В общем, теперь уже Король сел думу думать. Что ж с ним такое случилось, что ноги в тепле держит, а вот в холоде держать нечего. День сидит, вспоминает, другой, третий... И вдруг, во время процедур купальных, как вскочит из ванны, как закричит: «ЭВРИКА!» и как побежит голышом в свои покои, мудями болтающимися да шеей без продолжения служанок молодых распугивая.
Слуга, что спину ему мыл, Архидедом звался. Посмотрел он, как уровень воды в ванной после Короля уменьшился, задумался и вдруг как крикнет тоже: «ЭВРИКА!» и как побежит закон Архидеда изобретать. Темный был слуга, необразованный, не знал про Архимеда ничего...
А Король, в свои покои прибежав, закутался наспех в какие-то королевские обноски и начал рыться в вещах своих личных, да крутить в голо... В общем, думать «Как же я сразу-то не догадался, в чем причина?» да голову пеплом посыпа... Тьху. Ну вы поняли, в общем. Рылся-рылся да нашел шарж, который ему бродяга нарисовал, с девушки одной. Бродягу, кстати, казнили потом. На всякий случай.
А девушка была дюже красивая, дочка кузнеца из самых бедных районов Королевства. Король ее увидел, когда объезжал свои владения, рассказывая людям, как им хорошо скоро будет житься. Мол, картошка будет расти с кошку размером, кошки будут как собаки, собаки с лошадь, а лошади в кузнице мечи ковать будут голыми подковами — автоматизация производства, понимаешь ли! Можно будет работягам на пенсию до смерти выйти!
Увидел, значит, Король эту девушку и прям запала она ему в сердце. Влюбился он в нее, и никак ее образ не мог из головы выпустить. А как начал выпускать — так шарж у того бродяги и заказал. И так на него налюбоваться не мог, что голову совсем потерял от любви. И так и остался безголовым, и с головой и память потерял об этом. И стал угрюм и нелюдим, и делил на ноль всех направо и налево, и не поворачивался спиной к гомосекам. Или гомодрилам. Не суть. Обрадовался Король оченно тому, что такой важный факт из своего прошлого раскопал и снарядил повозку королевскую в те края, где девушку видел. Своя карета, лошади с ней, кучер, обоз с продовольствием... И порыв творческий обуял Короля, что он аж назвал эту процессию «Фуллфарш», по имени двух лошадей, что впереди повозку везли: Фулл и Фарш. Чуждые имена были, поскольку лошадей у дикарей отвоевали. Но красивые.
Приехала, значит, вся королевская конница, вся королевская рать в края бедные. Люди со страху аж попрятались: а ну как на войну погонит?
— Найдите, — говорит, — мне дочку кузнеца местного, красивую!
Привели ему молодую, с волосами цвета дивного, розового... Сразу видно, закаленные в кузне локоны. Телом худая, на личико смазливая, на босу грудь маечка натянута, в руках бутылку воды держит да Королю протягивает.
— Держите, — говорит, — государь-батюшка, водицы моей, в которой я купалась. Говорят, вода, омывавшая девственниц, любые раны исцелит, конечности любые отрастит, и голову вашу тоже...
Не успела договорить: два добрых молодца ее под руки схватили и повели в застенки. Прям через всю страну, пешком. Не та это девица была.
— Найдите, — говорит Король, — мне дочку другого кузнеца местного, красивую, но не тупую!
Все мобилизовались, зашевелились, к вечеру приходят к Королю понурые.
— Мы, государь, — говорят, — разве что могилы не раскопали, но нет больше красивых девиц у нас.
— Как это, — удивился Король, — нет? Я же видел одну, вот прям по этой дороге шла, восемь лет назад...
— Это я тут шла, ваше превосходительство.
Толпа расступилась, и вышла к Королю женщина, лицом на пятьдесят лет, а телом тоже на пятьдесят лет.
— Как так? — говорит Король. — Да не может быть такого. Та девушка красивая была, я ажно влюбился в нее, вон, голову даже потерял! А ты какая-то... Не такая.
— Так годы идут, государь-батюшка, — вздохнула дочка кузнеца. — Живется нам тяжко, конский уд без соли доедаем, стареем преждевременно. А я еще и тройню воспитываю, куда уж мне красивой оставаться?
Ничего не ответил Король, молча развернул обоз да уехал обратно, несолоно хлебавши. А воду, в которой та чудная девица купалась, он по дороге вылил. Негигиенично это, все-таки.
Не спал всю дорогу Король, мучаясь от мыслей. Как так? Такая страшная женщина, старая, дряблая, несвежая... И он в нее влюбился? В НЕЕ? Да не может такого быть. Чтобы он, Король, да в такую простушку, которая всю красу растеряла за каких-то восемь лет? Бред!
Так, слово за слово, мысль за мыслью, вернулся «Фуллфарш» в столицу, где встретили его, как подобается, хлебом-солью, и даже без удов конских. Выходит Король из повозки, а народ как ахнет... И одинокий парень где-то в задних рядах кричит:
— Король голову нашел! Ура!
Обомлел Король, руки поднял — и впрямь, на месте. Вот щетина, вот нос, вот глаз — ай, больно пальцем в глаз-то! — и даже волосы. И корона на них лежит, скосилась только немного. А народ от шока отошел, радуется, ликует. Шапки в воздух летят, кто-то ребенка подбросил, кто-то цветы раскидывает... А Король возьми да гаркни:
— Казнить всех, кто про голову что-то сказал!
Ибо нефиг старые обиды ворошить. Голова-то вернулась, а обиды старые остались.
***
— ... Меня-то, конечно, не сразу поймали. Спрятался я хорошо. Однако все равно нашли. Сижу, трясусь от страха, вдруг слышу — доски выламываются, вытаскивают меня на свет два добрых молодца и спрашивают: «Ну что, казнить тебя или сосать будешь?»
— И что ты выбрал, деда?
— Что-что... Казнили меня, конечно же!
