#утреннее_чтиво

— Не узнали? Быть такого не может!
Незнакомец уже тянул руку для приветствия.
— Как же, как же... — бормотал я. — Если не ошибаюсь...
Совсем растерявшись, я беспомощно озирался по сторонам. Мы встретились средь бела дня во Флоренции, на переходе через улицу. Он направлялся в одну сторону, я в другую — можно сказать, столкнулись носом к носу. Теперь он выжидал, когда я назову его имя. Я лихорадочно рылся в памяти, но безуспешно.
—Насколько мне помнится… — снова начал я.
Он схватил меня за руку, словно боясь, как бы я не сбежал. Его физиономия сияла от радости. Он меня узнал! И вправе рассчитывать на взаимную любезность, верно? Так что поднатужься, приятель, читалось у него на лице, вспоминай!
— Гарри! — его терпение лопнуло.
— Гарри?
— Стадлер! — весело рявкнул он. — Хозяин мясной лавки!
— О господи, ну конечно же! Гарри, чтоб мне провалиться на этом месте! — Я с облегчением тряс его руку.
На радостях он едва не пустился в пляс.
— Ну да, он самый! За девять тысяч миль от дома! Неудивительно, что вы меня не узнали! Я остановился в Гранд-отеле. Шик-блеск, в вестибюле паркет наборного дерева! Поужинаем сегодня вместе? Бифштекс по-флорентийски — ваш мясник плохого не посоветует, так ведь? Значит, договорились! В семь вечера.
Я набрал в легкие побольше воздуха, чтобы выдохнуть решительный отказ, но...
—Сегодня в семь! — громыхнул он.
Повернувшись на каблуках, мясник ринулся дальше и чуть было не угодил под мотороллер. Уже стоя на кромке противоположного тротуара, он выкрикнул:
— Гарри Стадлер!
— Леонард Дуглас, — отозвался я, неизвестно зачем.
— Как же, помню! — Махнув рукой на прощанье, он растворился в толпе.
Только этого не хватало, рассуждал я сам с собой, разглядывая правую руку, изрядно помятую и только что освобожденную. Кто же это был?
Хозяин мясной лавки.
Я представил, как он готовит к продаже бифштексы: белый колпак-кораблик, оттеняя щеки цвета свиного окорока, чудом держится на жидких светлых волосах, а руки истязают кусок говядины.
Действительно, мой мясник!
Ну и ну! Я не мог успокоиться до самого вечера. Надо же так влипнуть! Зачем было соглашаться? И какого черта он навязывается? Мы ведь совершенно чужие люди — так только: "С вас пять шестьдесят" — "Спасибо, всего доброго". Проклятье!
Каждые полчаса я звонил в отель. У него в номере никто не снимал трубку.
— Может быть, вы оставите сообщение, сэр?
— Нет, благодарю.
Слюнтяй! — ругал я себя. Оставь сообщение: заболел. Оставь сообщение: умер!
Просидев полдня у телефона, я так и не собрался с духом. Неудивительно, что я не узнал этого горлана. Когда постоянно видишь человека за прилавком, за конторкой, за рулем, за пианино и так далее, очень сложно его узнать, если в момент встречи он не торгует, не записывает, не управляет, не исполняет, не доставляет, не обслуживает. Автомеханик без своего замасленного комбинезона, адвокат, сменивший строгий костюм на огненно-красную спортивную майку, официантка из ночного клуба, избавленная от непременного корсета и доверившая свои формы умопомрачительному бикини — все, все они становятся чужими, посторонними, да еще обижаются, если их не узнаешь!
— Черт тебя раздери! — Я с досадой нажимал на телефонные кнопки.
Пять часов: ни ответа, ни привета. Шесть: никто не подходит. Семь: тишина. Да что ж это такое?
— С меня хватит! — крикнул я в окно.
Тут в соборах Флоренции зазвонили колокола, обрекая меня на неизбежное.
Уже в пять минут восьмого мы встретились в назначенном месте; я подозревал, что нам кусок не полезет в горло, как истосковавшимся влюбленным, которые бросаются друг к другу после долгой разлуки.
Поужинаем и разойдемся; даже не так: поужинаем и разбежимся в разные стороны, читалось на наших лицах, когда мы, потоптавшись в холле, все-таки обменялись рукопожатием. Вернее сказать, похвалились силой рук. Каждый жест почему-то сопровождался фальшивыми улыбками и неестественными смешками.
— Леонард Дуглас! — вырвалось у него. — Я уж думаю: где его черти носят, сукина сына?
Он покраснел и осекся. Как-никак, мяснику не пристало фамильярничать с постоянными покупателями!
— Пора уже, — сказал он. —Пошли, пошли. Втолкнув меня в кабину лифта, он не умолкал, пока мы не оказались под самой крышей, в лучшем ресторане отеля.
— Надо же, такое совпадение! Столкнулись прямо на мостовой! Кормят здесь отменно. Ага, приехали. Выходим!
Мы сели за стол.
— Люблю хорошее вино. — Мясник нежно разглядывал карту вин, как старую знакомую. — Вот потрясающая штука. "Сент-Эмильон", урожая семидесятого года. Пойдет?
— Спасибо. Я, пожалуй, закажу сухой мартини с водкой.
Мясник помрачнел.
— Но и от вина не откажусь! — поспешно заверил я.
Для начала я попросил официанта принести салат. Мясник опять нахмурился.
— После салата и мартини, — изрек он, — невозможно оценить букет вина. Извиняюсь, конечно.
— Ну что ж. — Я сдался без боя. — Салат можно оставить на потом.
Он заказал бифштекс с кровью, а я - хорошо прожаренный.
— Прошу меня простить, но мясо долго поджаривать нельзя.
— Это вам не Жанна д'Арк, — подхватил я и хохотнул.
— Неплохо сказано! Что правда, то правда, это не Жанна д'Арк!
Тут нам принесли вино. Когда бутылку откупорили, я быстро подставил свой бокал и тайно порадовался, что мартини подадут позже, а то и вовсе забудут; чтобы сгладить напряжение следующей минуты, я вдохнул аромат, покрутил бокал и пригубил хваленый "Сент-Эмилъон".

Бифштексы подавал сам метрдотель.
Стадлеру досталось совершенно сырое мясо — впору было отправлять его на анализ крови. Передо мной водрузили бесформенный оковалок, более всего похожий на голову вождя племени, которую бросили в огонь, а потом оставили дымиться и обугливаться на моей тарелке.
Мясника так и перекосило при виде этого жертвоприношения.
— Боже праведный! — вскричал он. — С Жанной д'Арк и то лучше обошлись!
— Вы лучше посмотрите на свою порцию! — со смехом ответил я. — Она, по-моему, еще дышит!
Смаковать такую еду не имело смысла. Очень скоро нас охватило беспокойство, потому что оба чувствовали: придется опять начинать беседу.
Мы ужинали в гнетущем молчании, как старик со старухой, удерживаемые вместе только горечью забытых размолвок, причины которых тоже забылись, оставив после себя досаду и глухую злость.
Чтобы хоть как-то заполнить паузы, мы просили друг друга передать масло. Наконец каждый из нас откинулся на спинку кресла и, глядя поверх белоснежного льняного поля, салфеток и столовых приборов, уставился на совершенно постороннего человека. Ни с того, ни с сего я услышал собственный голос:
— Когда вернемся домой, надо будет непременно встретиться: сходим куда-нибудь поужинать, вспомним эту поездку. Флоренция, солнце, живопись... Договорились?
— Да, — Он опустил свой бокал.- То есть нет!
— Что-что?
— Нет, — без обиняков повторил он. — Зачем кривить душой, Леонард? Там, дома, мы толком друг друга не знали. Да и здесь нас ничто не связывает, просто оба поехали отдохнуть и оказались в одно и то же время в одном и том же месте. Поговорить — и то не о чем, общих интересов никаких. Черт, жаль, конечно, но так и есть. Назначили эту встречу из лучших побуждений или уж не знаю из-за чего. Каждый бродил в одиночку по чужому городу, да и сейчас каждый сам по себе. Прямо как в анекдоте: двое встретились ночью на кладбище, хотели обняться — и прошли друг дружку насквозь. Похоже, верно? Зря мы себя обманываем.
У меня поплыло перед глазами. Зажмурившись, я чуть не поперхнулся от негодования, а потом шумно выдохнул:
— Спасибо за откровенность. В жизни не встречал такого человека, как ты.
— Терпеть не могу откровенность и здравомыслие, — тут он зашелся смехом. — Весь день пытался тебе дозвониться из города.
—А я — тебе!
— Хотел отменить эту встречу.
— Я тоже!
— У тебя было занято.
— А у тебя никто не отвечал.
— Ну и дела!
— С ума сойти!
Запрокинув головы, мы так хохотали, что чуть не выпали из кресел.
— Вот это номер!
— Целиком и полностью с тобой согласен, — сказал я. — По такому случаю надо заказать еще вина!
— Официант!
Мы еле-еле сдерживали смех, пока официант наполнял наши бокалы.
— Нет, кое-что нас все-таки связывает, —сказал Гарри Стаддер.
— Интересно, что же?
— Этот нелепый, идиотский, дурацкий, прекрасный день, от полудня до вечера. Мы всю оставшуюся жизнь будем рассказывать про это знакомым. Как я предложил вместе поужинать, а ты из вежливости согласился, как мы оба пытались отменить встречу, как пришли в ресторан, клокоча от злости, как наговорили друг другу глупостей и как в один миг… — он не договорил. В глазах блеснула предательская влага, голос дрогнул. — Как в один миг все встало на свои места. Что греха таить: лед растопился из-за этих самых глупостей. И если мы вовремя отсюда уйдем, то можно будет считать, что вечер вполне удался.
Я чокнулся с ним своим бокалом. Нелепость положения никуда не делась, но теперь и на меня нахлынула какая-то теплота.
— Так что по возвращении домой никаких ужинов.
— Ни-ни.
— Больше не придется вести натужные беседы ни о чем.
— Как-нибудь перекинемся парой слов о погоде-и все.
— Не будем приглашать друг друга в гости.
— За это надо выпить.
— Между прочим, вечер не так уж плох. Что скажешь, старина Леонард Дуглас, мой постоянный покупатель?
— За Гарри Стадлера, — я поднял бокал. — Куда бы не повела его судьба.
— За меня. И за тебя.
Мы выпили шампанского и посидели минут пять в тепле и блаженстве, как друзья детства, воспоминания уже рассеивались.
— Кажется, будет дождь, — сказал я, достав бумажник.
Стадлер бросил на меня такой выразительный взгляд, что мне волей-неволей пришлось вернуть бумажник в карман пиджака.
— Спасибо. Доброй ночи.
— Тебе спасибо, — ответил он. — Как бы там ни было, теперь я не один.
Я опустошил свой бокал, удовлетворенно вздохнул и стремительным шагом направился к выходу.
В дверях я обернулся. Он это заметил и гаркнул на весь зал:
— Не узнали?
Я притворно помедлил, почесал затылок, будто напрягая память, а потом указал на него пальцем и провозгласил:
— Хозяин мясной лавки!
— Он поднял бокал.
— Точно! Ваш мясник!
На улице меня встретила гроза.
Подставив лицо дождю, я сделал несколько шагов.
Как ни странно, пришло мне в голову, я теперь тоже не один.