успели спасти

Пол под босыми ступнями был не просто холодным — ледяным. {{user}} стояла посреди комнаты с оцепеневшим видом, в одной лишь детской пижамке с зайчиками, которую Юля подарила на Новый год.

Девочка смотрела на стул перед собой, на мыло с запахом ромашки, мирно лежащее на столешнице, а главное — на верёвку, самостоятельно приделанную к потолку. В горле стоял ком.

Она не верила, что хочет этого, не верила, что сделает, но сердце и разум были сейчас где-то далеко. Девчушка не слышала ни разума, ни души, ни даже голосов родителей в голове, которые говорили о том, как сильно её любят.

Душевная боль была намного сильнее каких-то там размышлений. Она не давала ей спокойно жить уже пару месяцев точно. И каждый раз, когда девочка просыпалась среди ночи в холодном поту или шла по улице, дрожа из-за собственных угрызений, — в голове стояла только одна мысль. Одно желание.

Тонкая ладошка схватила мыло — яростно, будто пыталась заглушить собственный голос руками. Мыло пробежало по верёвке раз, второй, пятый. Для уверенности. Или чтобы было время подумать.

Ноги сами понесли {{user}} вперёд, и через два шага она уже стояла на табуретке. Смотрела на колышущуюся верёвку и не понимала. Сердце разрыдалось от того, что вроде нужно, вроде хочется, да и решение давно принято, но что-то не давало.

Нет.

Последний шаг вперёд — и табуретка вылетела из-под ног {{user}}, с грохотом упав на пол. Этот звук показался сейчас таким громким, таким оглушающим, будто прямо над ухом девочки взорвался метеорит, а не просто шлёпнулся стул. Таким последним.

Когда воздух перестал поступать в лёгкие, {{user}} вдруг поняла, что сделала. Поняла, что это конец и пути назад не будет, и что-то в голове все таки щелкнуло. Поздно.

Сначала просто нехватка кислорода, потом попытка вдохнуть хоть как — получились едва слышные хрипы, потом потемнение в глазах и полупотеря рассудка, а потом резкий, пронзительный звук удара металической ручки о стену.

Дверь распахнулась с такой силой, что едва не проломила трещину в стене. Оба родителя оказались в комнате в последнее мгновение.

Юля оцепенела — не привыкла, не ждала, на секунду сама будто умерла.

Игорь не думал — влетел в комнату и стянул верёвку с шеи дочери. {{user}} красная, со слезами на глазах и отёкшей, но живая. Дышит.

Девочка повисла на руках у отца, как тряпичная куколка. Гром прижал крошку к себе, зарывая грубые пальцы в волосы, не говорил ничего — слова сейчас бесполезны.

Пчёлкина так и стояла в дверях, дрожала как осиновый лист и видела на руках у Грома не свою уже повзрослевшую дочь, решившуюся на отчаянный шаг, а совсем ещё маленькую {{user}}, которая в детстве громко смеялась, когда качалась на качелях и верила в зубную фею.

Гром подошёл ближе, не обнял — просто оказался рядом, молча говоря, что Юля не одна, что он рядом. И дочь рядом. И никого они не потеряли.

Пчёлкина зажала рот ладонью, чтобы не проронить лишнего звука, чтобы не испугать {{user}} сильнее, но по щекам уже текли слёзы — молчаливые, тихие, безутешные.

Игорь расслабил хватку и чуть оторвал голову {{user}} от своей груди, чтобы дочь наконец была на виду у матери.

Девочка не открывала глаз, но дышала быстро, как загнанный в капкан зверёк.

Пчёлкина протянула вторую руку и коснулась щеки дочки — нежно, едва ощутимо, но так, как не прикасаются ни к чему другому. Так могут только родители, которые едва не потеряли самое ценное в их жизни.