use your heart

Утро оказалось слишком обычным для ночи, которая должна была что-то изменить.

Ландо проснулся за несколько минут до будильника и долго лежал, глядя в потолок, пока серый свет не начал медленно просачиваться сквозь неплотно закрытые шторы.

В комнате было тихо, если не считать равномерного гула кондиционера и редких звуков с улицы. На тумбочке лежал телефон, экран которого несколько раз за ночь загорался от уведомлений, но Ландо даже не потянулся к нему.

Ему казалось, что если он сейчас откроет сообщения, включит музыку или начнёт листать новости, то сможет каким-то образом вернуть себе привычное ощущение реальности.

Но ночь никуда не исчезла. Она всё ещё оставалась где-то внутри него вместе с голосом Оскара, с тем коротким вопросом, который теперь невозможно было забыть: А если есть?

Ландо закрыл глаза и попытался вспомнить, что именно он почувствовал в тот момент.
Страх? Наверное.

Растерянность? Безусловно.

Но где-то глубже всего этого было что-то гораздо более простое — облегчение. Словно дверь, которую он годами боялся открыть, наконец приоткрылась сама, и за ней не оказалось ничего ужасного. Только неизвестность. А неизвестность иногда страшнее любой правды, потому что у неё нет формы, за которую можно было бы ухватиться.

Он вспомнил, как они стояли посреди гостиничного номера и смотрели друг на друга, не решаясь сделать последний шаг. Ни признания, ни прикосновения, ни даже обещания поговорить утром.

Только несколько фраз, которые теперь звучали в его голове гораздо .

Ландо несколько раз убеждал себя, что Оскар мог просто устать, что он мог говорить о чём-то другом, что всё можно было объяснить иначе. Человек вообще удивительно хорошо умеет обманывать самого себя, если правда кажется слишком неудобной.

Через сорок минут они должны были встретиться за завтраком.

Эта мысль заставила его наконец встать.

Оскар пришёл позже. К тому моменту Ландо уже сидел за столом с чашкой кофе и бессмысленно прокручивал новости в телефоне, не запоминая ни одной строки. Он почувствовал его появление раньше, чем увидел. Наверное, потому что за последние несколько лет научился узнавать присутствие Оскара почти физически: по голосу где-то в другом конце комнаты, по характерному смеху, по тому, как он проходил мимо, чуть задевая плечом.

Их взгляды встретились. Всего на секунду.

Оскар остановился, будто собирался подойти, но затем посмотрел в сторону и выбрал другой стол.

Ландо опустил глаза к телефону.

Он не был уверен, чего ожидал от этого утра. Возможно, обычного «доброе утро», короткой улыбки, какой-нибудь глупой шутки, которая позволила бы им обоим сделать вид, что вчерашнего разговора не существовало.
Но Оскар ничего не сказал, и Ландо тоже промолчал.

Вокруг них продолжалась обычная гостиничная жизнь: кто-то разговаривал с персоналом, кто-то торопился на встречу, кто-то смеялся, не подозревая, что за соседним столом два человека изо всех сил стараются не смотреть друг на друга.

Самое странное заключалось в том, что Ландо уже не мог сказать, что именно он избегает. Он избегал Оскара или самого себя? Каждый раз, когда взгляд невольно возвращался к нему, Ландо чувствовал почти болезненное желание подойти, сесть рядом и спросить, что всё это значит. Но вслед за этим желанием приходил страх услышать ответ.

Поэтому он разговаривал с другими, смеялся, отвечал на сообщения, шутил перед камерой и делал всё то, что делал всегда. Это было почти смешно: достаточно было улыбаться чуть чаще обычного, чтобы никто не заметил, как сильно тебе хочется выйти из комнаты.

Паддок. Здесь слишком много людей, слишком много камер и слишком много дел, чтобы думать о чём-то личном. Механики проходили мимо с оборудованием, журналисты торопились на интервью, болельщики выкрикивали имена пилотов за ограждениями. Где-то неподалёку смеялись сотрудники команды, а из боксов доносился металлический шум инструментов. Формула-1 никогда не оставляла места для тишины, и обычно Ландо это нравилось.

Теперь же он обнаружил, что даже среди сотен людей способен безошибочно находить одного.

Оскар был неподалёку, разговаривал с инженером. Через несколько минут он прошёл мимо, и их взгляды встретились снова. Оскар едва заметно улыбнулся, будто хотел сказать что-то без слов, но Ландо уже отвернулся.

Он не знал, что именно делает.

Наверное, пытается защититься.

От чего — непонятно.

От Оскара? От себя? От возможного ответа?

Всё это выглядело особенно нелепо потому, что ещё несколько дней назад они могли спокойно провести вместе половину дня, не замечая, как близко стоят друг к другу. Теперь даже случайное прикосновение стало чем-то, о чём Ландо потом думал часами.

Когда Оскар однажды прошёл мимо и его плечо едва коснулось плеча Ландо, тот почувствовал знакомое тепло и почти автоматически повернул голову. Но Оскар уже ушёл дальше, не обернувшись. Ландо несколько секунд смотрел ему вслед, после чего заставил себя заняться чем-то другим.

Он начал понимать, насколько легко привычка может превратиться в зависимость. Ты просто привыкаешь, что определённый человек всегда находится рядом, и однажды обнаруживаешь, что отсутствие этого человека ощущается почти физически.

Ближе к вечеру Ландо заметил Оскара возле другого пилота. Макс.

Он не собирался смотреть. По крайней мере, именно это он потом повторял самому себе. Просто проходил мимо и случайно остановился, когда увидел знакомую фигуру среди людей. Оскар что-то рассказывал, Ферстаппен смеялся, а через несколько секунд они вместе посмотрели на экран телефона. Оскар улыбнулся.

Это была совершенно обычная сцена. Настолько обычная, что Ландо самому стало стыдно за то, как сильно она его задела.

Он постоял ещё несколько секунд, а затем ушёл.

Внутри появилось неприятное, почти детское раздражение, которому не находилось разумного объяснения. Оскар имел полное право разговаривать с кем угодно. Он мог смеяться, проводить время с другими людьми, переписываться с ними, сидеть рядом с ними — и Ландо не имел ни малейшего права требовать объяснений. Они не встречались. Не были парой. Между ними вообще ничего не было, если верить тому, как они оба продолжали вести себя на протяжении последних дней.

Но человеческие чувства редко интересуются тем, что им разрешено.

Ландо знал, что ревнует.

И от этого становилось ещё хуже.

Ревность была особенно мучительной тогда, когда ты не мог предъявить никаких прав на человека. Нельзя было спросить: Кто это?

Нельзя было потребовать внимания. Нельзя было даже позволить себе обидеться, потому что обида подразумевала право на что-то большее, чем дружба.

А у Ландо этого права не было.

По крайней мере, пока.

Вечером они почти столкнулись в коридоре моторхоума. Оскар вышел из комнаты инженеров, Ландо как раз направлялся в противоположную сторону, и оба остановились одновременно. Несколько секунд они смотрели друг на друга, будто пытались решить, кто должен первым сделать вид, что всё нормально.

— Привет, — наконец сказал Оскар.

— Привет.

Всего два слова.

Они должны были ничего не значить. Но Ландо почему-то почувствовал себя хуже.

Оскар словно хотел добавить что-то ещё, однако передумал и прошёл мимо. Ландо сделал несколько шагов в противоположную сторону, прежде чем остановился. Он почувствовал знакомое раздражение — не на Оскара даже, а на себя, на собственную трусость и на то, насколько легко несколько невысказанных слов способны превратить двух близких людей в незнакомцев.

Он мог догнать его и мог сказать всё прямо.

Но не сделал этого.

Наверное, потому что молчание казалось безопаснее.

Хотя на самом деле молчание никогда ничего не спасает. Оно лишь даёт проблеме больше времени, чтобы вырасти.

Следующие несколько дней превратились в странную игру, в которую никто не хотел играть, но оба продолжали. Они избегали оставаться наедине, старались не садиться рядом, находили себе дела после брифингов и слишком часто разговаривали с другими людьми, когда раньше могли просто провести время вместе. Со стороны это почти не было заметно. Они всё ещё улыбались на камеру, отвечали на вопросы журналистов и выглядели как обычные напарники.

Но между ними появилось что-то новое.

Расстояние.

Не физическое — иногда они находились всего в нескольких метрах друг от друга. Другое. Такое расстояние невозможно измерить шагами, потому что оно появляется там, где люди начинают тщательно выбирать каждое слово и взгляд.

Ландо несколько раз открывал их переписку.

Последнее сообщение Оскара было совершенно обычным. Какая-то шутка, отправленная несколько дней назад. Раньше Ландо ответил бы сразу. Теперь он просто смотрел на экран, пока тот не гас.

Однажды он написал: «Ты злишься на меня?»

Посмотрел на фразу и удалил.

Через несколько минут написал: «Нам надо поговорить».

Снова удалил.

В итоге он положил телефон экраном вниз и решил, что завтра обязательно поговорит.

Завтра наступало каждый день. И каждый раз ничего не происходило.

В тот вечер Ландо снова увидел Оскара.

На этот раз рядом с ним была девушка из команды. Они разговаривали возле выхода из моторхоума. Она что-то сказала, Оскар рассмеялся и наклонился ближе, чтобы услышать её сквозь шум вокруг.

Ландо остановился.

Внутри снова появилось то же чувство.

Ему хотелось уйти, но он почему-то остался ещё на несколько секунд, наблюдая за ними с расстояния. Он прекрасно понимал, насколько нелепо выглядит со стороны, и именно поэтому злился на себя ещё сильнее.

Оскар не делал ничего неправильного.

Он просто разговаривал с человеком.

Ландо сам придумал всё остальное.

Возможно, именно поэтому ревность так часто причиняет боль: она рождается из того, что человек успевает придумать за другого.

Ландо отвернулся и пошёл прочь.

Но на этот раз Оскар его заметил.

Через несколько минут он нашёл его в пустом коридоре за моторхоумом. Здесь было тише, чем в основной части паддока. Где-то за стеной работали механики, время от времени слышались голоса, но они казались далёкими, словно происходили в другом месте.

— Ты меня избегаешь.

Ландо не сразу ответил.

Он смотрел на закрытую дверь напротив и пытался собрать мысли в какой-то порядок.

— Я занят.

Оскар тихо выдохнул.

— Нет.

Ландо наконец повернулся к нему.

— Что ты хочешь от меня услышать?

— Правду.

Это слово повисло между ними.

Ландо усмехнулся, но в его улыбке не было веселья.

— Ты уверен, что хочешь правду?

Оскар не ответил сразу. В его взгляде появилась усталость, знакомая Ландо по прошлым дням, когда они оба слишком долго делали вид, будто всё под контролем.

— Я не понимаю, что с тобой происходит.

— Ничего.

— Ты несколько дней почти не разговариваешь со мной.

— У тебя есть с кем разговаривать.

Оскар посмотрел на него внимательнее.

Ландо понял, что сказал лишнее, но забирать слова обратно уже не хотелось.

— Это из-за неё?

— Нет.

— Тогда из-за чего?

Ландо молчал. Он мог бы сказать, что ему всё равно. Мог бы снова спрятаться за привычной шуткой, но за последние дни усталость стала сильнее страха.

— Ты спросил меня тогда, есть ли между нами что-то, — сказал он наконец. — А потом мы оба сделали вид, что ничего не произошло.

Оскар отвёл взгляд.

— Потому что ты тоже сделал вид.

— Я не знал, что делать.

— Я тоже.

Ландо опустил глаза. Он вдруг понял, что они оба всё это время ждали невозможного: что другой человек первым назовёт то, чего они сами боялись назвать.

— Я видел как ты смотрел на неё.

Оскар сразу понял, о чём он.

— Она просто спросила меня кое о чём.

— Я знаю.

— Тогда почему ты злишься?

Ландо посмотрел на него и несколько секунд молчал.

Потому что ревновал и потому что хотел, чтобы ему было позволено ревновать. Он хотел иметь какое-то право на Оскара, хотя понимал, что пока у него его нет.

Но произнести это вслух было слишком страшно.

— Я не знаю, — сказал он.

Оскар подошёл ближе.

— Тогда перестань от меня отдаляться.

Ландо почувствовал, как внутри снова поднимается всё то, от чего он пытался убежать последние несколько дней.

— А что мне делать?

Оскар остановился.

На несколько секунд между ними повисла тишина.

Они оба знали ответ. Но ни один не произнёс его.

Потому что иногда люди прекрасно понимают, чего хотят, и всё равно не могут сделать последний шаг. Ведь, за этим шагом начинается другая жизнь, и невозможно заранее узнать, захочется ли тебе когда-нибудь вернуться в прежнюю.

Оскар медленно поднял взгляд.

— Ты не можешь каждый раз приближать меня к себе, а потом делать вид, что ничего не происходит.

Ландо замер.

Он действительно делал это постоянно: подпускал ближе, задерживал взгляд чуть дольше, чем следовало, искал его рядом, позволял себе слишком много, а потом внезапно пугался и отступал. Называл это дружбой, потому что слово «любовь» казалось слишком большим, слишком опасным и слишком настоящим.

Они стояли посреди пустого коридора, пока за стеной продолжалась обычная жизнь. Люди смеялись, разговаривали, обсуждали завтрашнюю гонку и строили планы, будто ничего особенного не происходило.

Но для Ландо всё уже изменилось.

Он посмотрел на Оскара и понял, что больше не хочет делать вид.

Впервые за несколько дней ему захотелось сказать правду.

Он открыл рот, собираясь наконец произнести то, что так долго держал внутри.

И на этот раз не собирался прятаться за шуткой.

Но не смог.