уроки от Vought часть 1

Энни смиренно выдохнула - воздух вышел из лёгких с присвистом, будто она сдувалась, как проколотый шарик. Затем, не отрывая взгляда от блестящего пола конференц-зала, медленно опустилась на колени. Ледяная поверхность обожгла кожу даже сквозь ткань новенького, с иголочки, костюма. Поднять голову она не решалась: если бы увидела самодовольное, лоснящееся лицо Глубины, то просто не выдержала бы. Поэтому смотрела только на член перед собой.

Он был большой, но отвратительный. Влажный, неестественно гладкий, со склизкой на вид головкой. Под полупрозрачной кожей вместо вен угадывалась зеленоватая застойная сетка, напоминающая тину в расщелинах камней. От него разило сыростью, рыбьей слизью, застоявшейся водой - тем запахом, что бывает у мокрого тряпья, забытого в стиральной машине на неделю. И это предстояло взять в рот.

Желудок Энни подкатил к горлу. Брезгливость оказалась настолько сильной, что её физически замутило. Рот наполнился слюной - не от предвкушения, а от рвотного позыва, который она с усилием проглотила.

- Ну вот и хорошо. Тогда начинай. Не стесняйся.

Кевин ущипнул её за щёку, всё ещё мокрую от слёз, и откинулся в кресле, по-хозяйски расставив ноги. От него несло дешёвым одеколоном, которым он, видимо, пытался заглушить въевшийся в кожу запах рыбы. Получалось только хуже: сладковатая химическая отдушка смешивалась с гнилостным душком, и тошнота подступала с новой силой.

Он знал: она никогда не делала этого. Не умела. Но был уверен, что Энни постарается. Потому что Старлайт всегда хотела быть идеальной. Хотела остаться в Семерке. Особенно ради этого.

Энни закрыла глаза и попыталась вдохнуть ртом, но воздух оказался густым, липким, с привкусом гнили. В голове билась одна мысль: "Это неправильно. Я не могу". Но тяжёлая, потная ладонь уже легла на затылок, и она, едва не задохнувшись, приоткрыла рот.

"Это цена за мечту" - стучало в висках.

Но разве о такой мечте она молилась? Её мечта выглядела иначе: гордость в глазах мамы, улыбки спасённых детей, пустые ночные улицы, по которым женщины гуляют без страха. Теперь же всё свелось к одному - сдержаться и не обблевать члена этого водоплавающего подонка, что беспощадно долбил её в горло.

Пальцы вцепились в подол собственной юбки. Ткань была новой. Первый день. Форма Старлайт. Ещё утром она гордилась ею, радовалась вместе с мамой. Теперь форма казалась саваном.

Энни пыталась расслабить горло, спрятать зубы, чтобы не навлечь на себя худшего. Слёзы капали на белое платье. Глубина почти по-отечески убрал прилипшие к щекам пряди, а затем сгрёб золотые волосы в кулак и начал насаживать глубже, сильнее. Так должен был сделать с ней тот, кого она выбрала сама. Не он. Не так.

Дип что-то говорил. Угрозы, советы, "расслабься" - она не разбирала слов. Внутри медленно, неотвратимо проворачивалось осознание: "Они все такие. Весь их мир такой". Гнилой. Вонючий, как тина. Как член Глубины. И она - не герой. Если не смогла защитить даже себя от члена в глотке, какое право имела мечтать о защите других? Она - мясо.

Когда всё закончилось, он улыбнулся, поправил ремень и сказал: "Добро пожаловать в команду". А она так и осталась стоять на коленях. Болели ноги, в голове было пусто, как в церкви её детства, где Бог так и не ответил.

Слёзы пришли позже - вместе с рвотой в туалете.

Через пару дней, лёжа без сна в новой роскошной комнате, Энни прокручивала в голове всё, что узнала. Он не был вторым номером. Он вообще не имел права голоса при утверждении новичков. Соврал. Использовал её наивность и страх.

Проверяй информацию.

*****

Штормфронт лежала на больничной койке и впервые за долгое время не чувствовала злости. Только пустоту. Тело, некогда совершенное, созданное для поклонения, теперь было обрубком - обугленным, сморщенным, лишённым конечностей. Она не могла почесать нос. Не могла сжать кулак. Не могла даже повернуть голову без чужой помощи. Медицинские простыни пахли антисептиком и мочой.

Хоумлендер пришёл, как приходил всегда - без стука, без предупреждения. Его шаги она узнавала по вибрации пола. Он сел рядом, на белый пластиковый стул, и долго смотрел на неё. Не с жалостью, а с любопытством, как смотрят на раздавленное насекомое, которое ещё шевелится.

- Ты всё ещё прекрасна - соврал он.

Штормфронт хотела усмехнуться, но из горла вырвался лишь хриплый, свистящий кашель. От неё пахло горелой плотью, мазями и гниющими ранами, которые не успевали заживать. Она знала, как выглядит. Знала, что от её лица мало что осталось. Один глаз - пустая глазница. Второй - мутный, слезящийся. А кожа - сплошной рубец, натянутый на кости.

- Я скучал - сказал он, поглаживая её культю там, где раньше было плечо. - Ты единственная понимала меня.

Он говорил, а его пальцы уже расстёгивали ремень. Штормфронт смотрела в потолок, слушая, как звякает пряжка. Он мог взять её даже такой - беспомощной, неспособной ни отказать, ни ответить, ни прикоснуться.

- Ты хочешь? - спросил он, но ответа не ждал.

Он уже задрал больничную сорочку, обнажив обожжённые бёдра, покрытые сеткой недавних трансплантатов. Штормфронт почувствовала, как он пристраивается между её культями, как его руки смыкаются на её талии - вернее, на том, что от неё осталось. Тело отозвалось болью. Регенерация ещё не завершилась, нервные окончания горели, и каждое прикосновение ощущалось как прижигание раскалённым железом.

Он двигался. Медленно, почти нежно, словно действительно любил её. И от этой нежности было хуже всего. Потому что Хоумлендер не видел её. Не видел, как её единственный глаз закатывается от боли, как из обожжённых губ сочится слюна, как внутри неё всё сжимается от отвращения. Он любил не Штормфронт. Он любил собственное отражение в её страхе, в её беспомощности, в её разрушенном теле, которое больше не могло ему ничего противопоставить.

- Ты моя - шептал он, утыкаясь лицом ей в шею, туда, где кожа была сожжена до самых сухожилий. - Всегда была моей.

А она лежала и думала о том, что когда-то верила в высшую расу. В то, что такие, как они, должны править миром. И вот теперь она - просто дырявое мясо для ебли, для единственного существа, которое считала равным себе.

Когда Хоумлендер закончил, он аккуратно поправил её сорочку, поцеловал в лоб, нежно, почти по-родному, и вышел. В палате стало тихо. Только гудел аппарат искусственной вентиляции и где-то в стенах шуршали трубы.

Штормфронт лежала неподвижно, чувствуя, как между бёдер растекается тёплая, липкая влага, смешанная с сукровицей из вновь открывшихся ран. Отвращение подкатило к горлу, но даже блевать она не могла - нечем, некуда, не было сил.

Никогда не зазнавайся.

*****

Прозрачный лежал на холодном бетонном полу клетки и пытался дышать. Получалось плохо. Внутри, глубоко в кишечнике, сидела капсула с пластиковой взрывчаткой - твёрдая, чужеродная, давящая на стенки так, что каждое движение отзывалось тупой болью в пояснице. Он чувствовал её постоянно. Она была слишком глубоко, чтобы достать, и слишком близко, чтобы забыть о ней хоть на секунду.

Бетон под щекой был шершавым, ледяным, пах пылью и мочой. Его собственной мочой, ведь он обмочился, тут не былони намека на нормальные условия. Ему казалось, что он чувствует, как капсула проталкивается всё глубже, как раздвигает его изнутри, как занимает место, которое не должно было никогда ничем заниматься.

Теперь он лежал на боку, подтянув колени к груди, и чувствовал, как взрывчатка смещается при каждом вдохе. Давит. Пульсирует. И, о боже, задевает что-то, от чего по телу проходила волна, совсем не похожая на боль. Простата. Эта ебанная капсула лежала прямо на ней, и каждое сокращение мышц от страха отзывалось тёплой, предательской судорогой в паху.

От ужаса его кожа покрылась мурашками, и он ненавидел себя за это. За то, что невидимый, а значит, никто не увидит, как он дрожит. За то, что его суперспособность теперь не имела никакого значения. Можно быть невидимым для всего мира, но не для себя. Что невидимость не значит, что он исчезает.

Он вспоминает своего сыночка. Маленький, глупый, обожающий отца мальчик, который верил, что папа - герой. Который носил футболку с лицом отца и хвастался в школе, что его папа - это член «Семёрки». Прозрачный представил, как этот мальчик будет сидеть на диване, уставившись в телевизор, где скажут, что его отца юольше нет. Как он будет спрашивать, почему. Как вырастет и поймёт, что отец был не героем, а просто куском мяса, который подглядывал за женщинами в туалетах и смеялся над слабыми.

Если эта штука взорвётся, мальчик останется сиротой. Будет расти с матерью. Будет слушать, как она говорит о нём с презрением, и постепенно сам начнёт презирать его память. Это было невыносимо. Не взрывчатка. Это.

Думать о сыне, пока капсула стимулирует простату было мерзко.

Он попытался расслабиться, но от страха мышцы сжимались ещё сильнее, и капсула вдавливалась глубже, и отвращение мешалось с нарастающим возбуждением, а возбуждение с паникой, потому что он не хотел кончать. Не здесь. Не с куском ебанного тротила в заднице, который в любой момент мог превратить его в фарш.

Прозрачный застонал - едва слышно, сквозь стиснутые зубы. Его член уже стоял, прижатый к холодному бетону, и трение о шершавый пол причиняло боль, но он не мог перестать двигаться. Каждое микродвижение - это несчастная попытка устроиться удобнее, что заканчивалось тем, что взрывчатка снова задевала его изнутри, и по телу растекалась волна, от которой он ненавидел сам себя.

Перед глазами вставали лица. Женщины в туалетах, которых он разглядывал, оставаясь невидимым. Все они были беззащитны перед ним, как он сейчас перед этими людьми в подвале.

Он вспомнил, как усмехался, когда Хьюи Кэмпбелл получал от него удары, пока тот испуганно смотрел на него. Как получал удовольствие от чужого страха. Как думал, что неуязвимость - это сила. Теперь неуязвимым было только его тело снаружи. Внутри он был голым, мягким, сжимающимся вокруг куска взрывчатки, как испуганное животное.

Капсула снова сместилась, когда он попытался перевернуться на спину, и острая, почти электрическая вспышка прострелила от копчика к паху. Прозрачный всхлипнул. Он не хотел этого. Не хотел умирать оттого, что какой-то француз засунул ему в задницу бомбу. Не хотел, чтобы последним его ощущением было это унижение.

Он вспомнил, как учил сына плавать. Как держал его за живот в бассейне, а мальчик брызгался и визжал от радости. Как обещал, что всегда будет рядом. Что никогда его не оставит.

- Папа - прошептал Прозрачный в бетон, сам не понимая, к кому обращается. К своему отцу, которого не помнил. К себе. К сыну, который никогда этого не услышит.

Капсула давила. Простата отзывалась. Мышцы дрожали от перенапряжения, и он понимал, что не может остановить приближающееся. Это было хуже смерти - это было наслаждение. Тело предавало его.

Оргазм накрыл его внезапно. Он кончил, захлёбываясь собственным стоном, вжимаясь лицом в холодный бетон, чувствуя, как внутри всё сжимается вокруг капсулы, а внутри расплывалось осознанииюе, что он умрет. Что смерть уже внутри него. Что осталось только ждать, когда чужой палец опустит кнопку.

Он лежал, дрожащий, опустошённый, с липким пятном под животом и солью слёз на губах. В голове билась одна мысль: "Я не хочу, чтобы сын запомнил меня таким".

Но он знал, что уже запомнит. Что новости сделают из него посмешище. Что люди будут шептаться: "Ему засунули бомбу в задницу". Что если правда всплывет, то его сын вырастет с этим клеймом. Что всё, чем он был, сведётся к одной грязной истории.

Просто будь добрее. Потому что однажды ты сам окажешься на коленях, кончающий и жалкий.

*****

Дип лежал на спине в своей огромной кровати, глядя в потолок, по которому медленно ползли блики от домашнего аквариума. Вода преломляла свет, и по стенам танцевали зеленоватые волны. Амброзия обвивала его торс щупальцами - прохладными, влажными, с присосками, которые мягко цеплялись за кожу, оставляя круглые розовые следы. Она была нежной. Так, как умеют быть нежными существа, у которых нет рук, но есть восемь способов удержать.

Её щупальце скользнуло ниже, по животу, к паху, и Дип закрыл глаза. Он хотел раствориться в этом ощущении, выбросить из головы всё - Башню, Хоумлендера, унижения, страх. Хотел снова почувствовать себя тем, кем был до всего этого. Героем. Любимым. Нужным.

Щупальце сжалось вокруг него - мягко, влажно, с лёгким вакуумом присоски и вместо возбуждения Дип почувствовал, как желудок подпрыгнул к горлу. Перед глазами всплыло блюдо. Белое, огромное, как тарелка для рождественской индейки. А на нём - Тимоти. Живой. Смотрящий на него своими умными, всё понимающими глазами.

- Дип - шептала Амброзия, но её голос в его голове звучал как эхо под водой. - Ты напряжён. Что с тобой?

Он не ответил. Не мог. Щупальца скользили по его телу, и каждое прикосновение отзывалось не возбуждением, а воспоминанием. Вот так же дёргались щупальца Тимоти, когда он взял его в руки. Вот так же присоски цеплялись за пальцы, за ладони, за губы - отчаянно, пока челюсти Дипа не сомкнулись.

Амброзия не знала. Не могла знать. Она не была там, в той столовой, где пахло соевым соусом и ужасом. Она не слышала, как Тимоти молился. Как кричал, что у него есть дети. Как его тело хрустело.

- Расслабься - снова прошелестела она, и её щупальце сжалось сильнее.

Дип застонал. От удовольствия? От боли? Он сам не понимал. Его член был твёрдым, реагировал на ласку, но внутри всё сжималось в тугой узел отвращения - к себе, к своим рукам, к своему рту, который до сих пор, казалось, чувствовал вкус морской соли и железа.

Амброзия обвила его бёдра, притянула к себе, и её тело, мягкое, податливое, без костей, накрыло его, как вода. Она двигалась, и её присоски оставляли на коже десятки маленьких поцелуев. Дип чувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг него, как она принимает его глубже, как её щупальца гладят его плечи, шею, лицо.

И вдруг снова. Тимоти. Его щупальце, которое Дип поднёс ко рту. Первый укус. Вкус, который он никогда не забудет. Тёплая, солёная плоть. Хруст хрящей. Собственные слёзы, капающие в соевый соус.

- О боже - выдохнул Дип, и Амброзия приняла этот стон за страсть.

Она ускорилась. Её щупальца задвигались быстрее, обвивая его, сжимая, впитывая. Дип уже не различал, где заканчивается её ласка и начинается его паника. Его бёдра дёргались навстречу, но в голове звучал голос Тимоти. Не тот, который он слышал при жизни, а тот, который теперь навсегда поселился в его костях:

- Почему? Почему ты это сделал? Почему не защитил меня?

Он не защитил. Он съел. Сожрал. Разорвал на куски, чтобы спасти свою шкуру.

Амброзия кончила и он почувствовал, как её тело содрогнулось, как щупальца сжались в последнем спазме. И в этот момент Дип тоже кончил - не от страсти, а от чего-то тёмного, липкого, что поднялось из самой глубины его существа. Это был не оргазм.

Он оттолкнул Амброзию резко, грубо, не контролируя силу. Она шлёпнулась обратно в аквариум, обиженно взмахнув щупальцами, но он этого почти не заметил. Дип сел на кровати, мокрый, дрожащий, с липкими следами присосков по всему телу, и его вывернуло прямо на пол, на белый ковёр, на собственные руки.

Рыба. Осьминог. То, что он ел на ужин. Всё перемешалось.

Он сидел, сжимая голову руками, и слышал, как Амброзия что-то возмущённо гудит в аквариуме. Она не понимала. Никто не понимал. Только Тимоти. И Тимоти больше не было. Потому что Дип его съел.

Никогда не предавай тех, кто тебя любит.

прода + другие работы в https://t.me/paralander ; ПРЕДЛОЖИТЬ СВОЙ ФИК — @hlspace_bot