«uнтернет друг» 3ч
для вас писала Волдэм & Лила88!!«ЧАСТЬ Волдэм!!» •••
Они вышли на улицу. Туда, где даже камеры не могли достать. Первым тишину прервал Илья — встал спиной к бетонной стене, поправил воротник худи и бросил:
— Скажешь что-нибудь? Или так и будем молчать?
Данила стоял рядом, но даже это расстояние казалось ему пропастью. Руки сами тянулись к Илье — за руку, в плечо, в объятия, — но он не позволил себе двинуться. Что-то липкое и холодное сжало горло, не давая дышать. Он глубоко выдохнул, отвернулся и уставился куда-то в стену, лишь бы не смотреть на брюнета.
— А что ты хочешь услышать? — голос сорвался, пальцы сжались в кулаки. Костяшки побелели.
Илья молчал. Смотрел в асфальт, ждал — но тишина тянулась слишком долго.
— Илья, — выдавил Данила, и в голосе уже дрожала предательская хрипота, — весь этот год ты был моим самым дорогим другом. Единственным человеком, которому я верил.
Он не выдержал. Слёзы потекли сами — по щекам, к подбородку, горячие и противные. Илья слышал, как голос ломается на полуслове, но стоял не двигаясь. Будто прирос к стене.
— К чему ты клонишь? — спросил он наконец. Слишком тихо. Слишком безразлично.
Ответа не было. Только шаги. Не к нему — от него. Илья дёрнулся, поднял голову, но Данила уже уходил, засунув руки глубоко в карманы. У самого угла он остановился. Плечи дрожали, затылок мокрый от слёз.
— Не подходи ко мне, — сказал он не оборачиваясь. И тихо, почти беззвучно: — Не подходи больше, Илья.
Спина брюнета напряглась. В груди что-то хрустнуло — так, будто оборвали последнюю струну. Он смотрел, как рыжий сворачивает за угол, и понимал: то, что было между ними, рассыпалось на куски. Мелкие, острые, бесполезные. И склеить это уже не получится.
«ЧАСТЬ lila88!!» •••
Илья стоял, вжавшись спиной в бетон, и смотрел на пустой угол, за которым только что исчез Данила. В ушах всё ещё звенел его голос, ломающийся на полуслове: «Не подходи больше». Илья провёл ладонью по лицу, выдохнул — и вдруг понял, что не может пошевелиться. Ноги будто приросли к асфальту. Он смотрел на серый скол на стене, на трещину в асфальте, на окурок у своих кроссовок — на что угодно, только не в ту сторону, куда ушёл рыжий.
— Дурак, — прошептал он одними губами. — Дурак...
Но Данила уже не слышал.
Прошло три дня. Три дня, которые превратились в одну сплошную серую массу. Илья сидел на кухне, крутил в руках чашку с остывшим чаем и смотрел в стену. Телефон молчал. Сообщений не было. Даже «прочитано» не высвечивалось напротив последнего отправленного голосового — того, что он наговорил в полночь, когда не выдержал и вылил всё: «Я не знаю, что я сделал, но я не могу без тебя. Данил, чёрт возьми, ответь...»
Ответа не было.
А Данила тем временем сидел на подоконнике в своей комнате, уткнувшись лбом в холодное стекло. За окном моросил дождь. Он смотрел, как капли стекают по стеклу, и чувствовал, как внутри всё заледенело. Он выключил телефон на второй день. Просто не мог больше видеть имя Ильи на экране. Каждый раз, когда он открывал диалог, в груди начинало саднить так, что хотелось выть. Но он терпел. Потому что решил: раз Илья не сказал ничего, когда надо было, — значит, ничего и не было. Значит, он ошибся. Ошибся в том, что между ними что-то большее, чем дружба.
На четвёртый день Илья не выдержал. Он приехал к дому Данилы в час ночи. Стоял под козырьком подъезда, промокший до нитки, и смотрел на тёмное окно на третьем этаже. Свет не горел. Илья достал телефон, написал одно слово: «Выйди». И замер. Три минуты. Пять. Десять. Он уже хотел уйти, когда дверь подъезда открылась.
Данила стоял на пороге. В старой футболке, растрёпанный, с красными глазами. Он не сказал ни слова — просто смотрел на Илью, на его мокрые волосы, на дрожащие губы.
— Ты... — начал Данила, но голос сел.
— Я не могу, — перебил его Илья. Шагнул вперёд, схватил его за запястье, пальцы ледяные, но хватка железная. — Я не могу без тебя, слышишь? Я не знаю, как это называется, я не знаю, что между нами, но я не могу дышать, когда тебя нет. Три дня. Я считал часы. Я не ел, не спал. Я дурак, я не сказал тогда, потому что боялся, а теперь боюсь, что потерял тебя навсегда.
Данила смотрел на него снизу вверх. По щеке скатилась слеза, потом ещё одна. Он хотел отдернуть руку, но не смог. Илья говорил, говорил, захлёбываясь словами, и вдруг замолчал, притянул его к себе и уткнулся носом в его макушку.
— Прости, — прошептал он в рыжие волосы. — Просто скажи, что я не опоздал.
Данила стоял, не дыша. В груди разливалось тепло, разгоняя тот холод, который сковал его в последние дни. Он поднял руки, сжал мокрую ткань худи на спине Ильи и выдохнул — так глубоко, будто впервые за четыре дня позволил себе вдохнуть.
— Опоздал, — прошептал он, но в голосе уже дрожала улыбка. — Опоздал, идиот. На четыре дня.
Илья отстранился, заглянул ему в глаза — покрасневшие, опухшие, но живые. Губы тронула робкая улыбка. Он провёл большим пальцем по мокрой щеке Данилы, стирая слезу.
— Я люблю тебя, — сказал он. Просто. Без надрыва. Без пафоса. — Не как друга.
Данила моргнул, и слёзы снова потекли, но теперь он не прятал их. Он усмехнулся, шмыгнул носом и ткнулся лбом в плечо Ильи.
— Ну наконец-то, — выдохнул он. — А я думал, ты никогда не скажешь.
Илья обхватил его лицо ладонями, заставил поднять голову, и поцеловал — мокро, дрожаще, но так, как будто всю жизнь ждал этого момента. Дождь хлестал по асфальту, ветер трепал волосы, но им было всё равно. Они стояли под козырьком в полной темноте, прижавшись друг к другу, и чувствовали, как мир за их спинами перестаёт существовать. Остались только они. И этот миг, который, казалось, тянулся вечность.