unfair
hoshikaЛента новостей обновлялась почти каждую секунду, будто кто-то по ту сторону экрана лихорадочно пытался доказать, что мир ещё существует. Новые сообщения появлялись одно за другим, накладывались друг на друга, исчезали, уступая место ещё более страшным.
В какой-то момент Шарль перестал понимать, что именно читает. Слова потеряли смысл и превратились в одинаковые чёрные знаки на белом фоне.
На прямых трансляциях люди сходили с ума.
Камеры на улицах показывали драки, разбитые витрины, перевёрнутые машины. Где-то люди бежали, толкая друг друга, кто-то пытался закрыться в магазине, кто-то стоял посреди дороги и смотрел в пустоту, словно забыл, зачем вообще вышел из дома. В одном из городов мужчина несколько минут бил кулаками в закрытую дверь аптеки, пока не разбил костяшки в кровь. Камера продолжала снимать его неподвижно и равнодушно.
Самым страшным было именно это равнодушие.
Камера не могла испугаться. Экран не мог отвернуться. Мир мог разрушаться перед объективом, а объектив всё равно продолжал смотреть.
Дикторы экстренных выпусков старались сохранять спокойствие, но их голоса то и дело ломались. Они зачитывали обращение правительства, цепляясь за заранее подготовленные слова, словно слова могли удержать людей от того, что уже началось.
Граждан настоятельно просили оставаться дома. Закрыть окна и шторы. Запереть двери. Не отвечать на звонки незнакомцев. Никому не открывать. Ни при каких обстоятельствах не выходить на улицу.
Шарль слушал это, сидя совершенно неподвижно.
Ему вдруг подумалось, что человечество всегда придумывает правила для тех случаев, когда уже слишком поздно соблюдать правила.
Будто зло обязательно останется по ту сторону стекла, если достаточно крепко задвинуть занавески.
Он взял телефон и сначала набрал номер матери.
Длинные гудки.
Один.
Второй.
Третий.
Ничего.
Он сбросил вызов и сразу позвонил снова, хотя прекрасно понимал, что от этого ничего не изменится. Иногда человек продолжает делать бессмысленные вещи только потому, что признать их бессмысленность ещё страшнее.
Мать не отвечала и Шарль позвонил Артуру.
На этот раз вместо гудков раздался холодный голос оператора:
«В настоящий момент сеть перегружена. Пожалуйста, повторите попытку позже».
Позже.
Это слово показалось ему почти издевательским.
Позже существовало только тогда, когда существовало завтра. А сейчас он впервые не был уверен, что завтра вообще наступит.
Прошёл примерно час с их последнего разговора.
Всего один час.
Но за этот час мир успел измениться настолько, что прежний Шарль казался ему человеком из другой жизни.
Он посмотрел на экран телефона. Последнее сообщение от матери всё ещё оставалось непрочитанным им до конца. Несколько обычных слов о доме, о том, что она собирается приготовить вечером. Такая ничтожная, повседневная фраза. И от этого особенно страшная.
Человеческая жизнь, подумал Шарль, наверное, и состоит из таких вещей.
Из сообщений, на которые мы не отвечаем сразу, из обещаний перезвонить, из ужинов, которые откладываем и из людей, которых почему-то считаем бессмертными.
А потом однажды телефон перестаёт звонить.
И всё.
Он поднялся.
Ему нужно было в Монако.
Не завтра и не через несколько часов. Сейчас к семье.
Он не знал, что увидит там. Не знал, живы ли они. Не знал, что происходит на улицах, что произошло с остальными людьми, почему всё это началось и закончится ли вообще.
Но страх перед неизвестностью оказался слабее страха перед тем, что он может больше никогда их не увидеть.
Шарль застегнул куртку и некоторое время стоял посреди комнаты.
Где-то далеко, за стенами, продолжал существовать мир, который ещё несколько часов назад казался ему привычным. Люди пили кофе. Кто-то опаздывал на работу. Кто-то ругался с любимым человеком. Кто-то собирался спать, не подозревая, что привычная жизнь уже закончилась.
Возможно, подумал Шарль, конец света никогда не выглядит так, как его показывают в фильмах.
Никто не включает сирену и небо не обязательно становится красным.
Иногда конец мира — это просто отсутствие ответа на звонок матери.
Он медленно закрыл глаза. На мгновение перед ним снова возникло лицо Макса.
Шарль набрал в лёгкие воздух.
— Макс Эмилиан Ферстаппен.
Он произнёс имя громко, отчётливо, словно боялся, что если скажет тише, то оно растворится в воздухе.
Он ждал.
Обычно после этого происходило хоть что-нибудь.
Но ничего не произошло.
Комната оставалась неподвижной. Тишина не была пустой. Она давила на него, медленно и терпеливо, как вода давит на человека, который слишком долго находится под поверхностью.
Шарль открыл глаза.
Никого.
Он подождал ещё несколько секунд, хотя уже знал ответ.
Потом тихо усмехнулся.
Получился какой-то жалкий, сухой звук.
Он провёл ладонью по лбу и только тогда понял, что весь покрыт холодным потом.
— Ну и ладно, — сказал он.
Голос прозвучал хрипло.
Он натянул куртку, проверил телефон и направился к двери.
— Тогда я пойду без твоего согласия.
Рука легла на дверную ручку.
На короткое мгновение Шарль задержался.
Ему вдруг пришла в голову странная мысль: возможно, человек становится взрослым не тогда, когда перестаёт бояться, а тогда, когда понимает, что страх ничего не изменит.
За дверью его ждало неизвестное.
Возможно, смерть.
Он всё равно открыл дверь.
Дорога до Монако превратилась в бесконечную полосу кошмара, из которой, казалось, невозможно было свернуть ни вправо, ни влево.
Шарль вёл машину по почти пустому шоссе, и стрелка спидометра давно перестала иметь для него какое-либо значение. Он просто нажимал на педаль и смотрел вперёд, стараясь не думать о том, что ждёт его в конце дороги. Чем ближе он подъезжал к городу, тем сильнее менялся окружающий мир: сначала исчезли дорожные знаки, потом погасло освещение, а вскоре на обочинах и прямо посреди дороги начали появляться брошенные машины.
Некоторые стояли с распахнутыми дверями, словно их владельцы внезапно вспомнили о чём-то настолько важном, что забыли закрыть их, другие были разбиты до неузнаваемости, их стёкла рассыпались по асфальту мелкими осколками, похожими на застывшие капли дождя. На обочинах горели мусорные баки, густой чёрный дым лениво поднимался к небу, а разбитые витрины магазинов отражали дрожащий свет пожаров.
Где-то на тротуаре лежал детский велосипед, перевёрнутый колёсами вверх, и Шарль на секунду подумал о ребёнке, которому он принадлежал: возможно, тот тоже когда-то спешил домой, сердился на мать за то, что она заставляет его идти медленнее, и даже не представлял, что однажды его велосипед окажется брошенным посреди пустого города.
Шарль заставил себя перестать думать. В тот момент мысли были роскошью, которую он больше не мог себе позволить.
Люди тоже изменились.
Они больше не походили на людей, какими Шарль привык их видеть. Они сбивались в агрессивные группы, кричали, обвиняли друг друга, хватали незнакомцев за одежду и с подозрением всматривались в лица прохожих, будто среди них действительно пряталось нечто чужое. Кто-то плакал, кто-то смеялся слишком громко и неестественно, кто-то повторял одни и те же слова, словно заученную молитву, которая должна была спасти его от происходящего. Страх постепенно переставал быть просто чувством и становился чем-то вроде общего языка, на котором теперь говорили все.
Шарль всегда думал, что страх заставляет человека бежать, но теперь впервые понял, что иногда он заставляет человека искать того, кого можно обвинить. Когда человек не способен понять причину собственной боли, ему гораздо проще придумать виновного, чем признаться себе, что мир способен разрушиться без всякой причины.
На одной из площадей Шарль заметил плотную толпу. Он сбросил скорость, некоторое время всматривался через лобовое стекло, пытаясь понять, что происходит, и вдруг услышал крики, которые не имели ничего общего с обычной паникой. Среди них различался плач — тонкий, надломленный, почти детский. Он резко затормозил, вышел из машины и направился к людям. Никто не собирался пропускать его, поэтому Шарлю пришлось буквально проталкиваться сквозь толпу, чувствуя на себе десятки чужих взглядов.
Кто-то толкнул его в плечо, кто-то выругался, но он продолжал идти, пока наконец не оказался в центре площади. Там росло старое дерево с толстым, изуродованным временем стволом, и к нему была привязана девушка. Она была настолько молодой, что первое мгновение Шарль решил, будто перед ним ребёнок. Её тонкие руки были стянуты грубой верёвкой, плечи мелко дрожали, волосы прилипли к мокрому от слёз лицу, а губы постоянно пытались произнести слова, которые захлёбывались в рыданиях.
— Что вы делаете?! — крикнул Шарль, не узнавая собственного голоса.
Один из мужчин резко повернулся к нему. В руке он держал тяжёлую деревянную палку, а его глаза были налиты кровью и каким-то странным, почти религиозным безумием.
— Заткнись! Она демон!
Шарль несколько секунд просто смотрел на него, потому что услышанное казалось настолько абсурдным, что мозг отказывался принимать это как реальность. В другой ситуации он, наверное, рассмеялся бы. Но сейчас ему было не до смеха.
— Вы совсем с ума сошли? — спросил он тише. — Это же ребёнок.
— Ты не знаешь, что она сделала!
Мужчина подошёл ближе, схватил Шарля за воротник и притянул к себе.
— Она соблазнила нашего брата. Осквернила его.
Девушка снова заплакала и попыталась вырваться из верёвок.
— Он врёт! — закричала она. — Пожалуйста, помогите мне! Он меня заставил! Я ничего не делала!
Но толпа уже не слушала. Им нужна была не правда, а причина. Им нужен был кто-то, на кого можно было переложить собственный страх, чтобы хотя бы на несколько минут почувствовать себя хозяевами происходящего.
Один человек выкрикнул, что она дьявольская дрянь, другой потребовал забить её камнями, третий заявил, что такие существа уже проникли в город. И очень скоро слова превратились в действия: люди начали подбирать с земли булыжники, куски асфальта и всё, что могло стать оружием.
Шарль шагнул вперёд и заслонил девушку собой.
— Послушайте меня. Вы же люди.
Он произнёс это почти шёпотом, и ему самому вдруг стало странно от этих слов. «Вы же люди».
Будто принадлежность к человеческому роду автоматически означала наличие милосердия. Будто человек не способен превратиться в зверя только потому, что когда-то научился говорить, строить города и писать книги о добре.
Он посмотрел на толпу и впервые подумал, что цивилизация, возможно, гораздо тоньше, чем принято считать. Иногда ей достаточно нескольких часов страха, чтобы превратиться в груду битого стекла.
— Как вы можете так поступать с ней?
Один из мужчин указал на него пальцем.
— Он тоже из них!
Толпа загудела. Несколько человек начали кричать, что у Шарля зелёные глаза, что он защищает демона и, значит, сам является одним из них. Шарль даже не успел ответить: на него навалились со всех сторон. Его ударили в живот, затем по лицу, схватили за руки и с силой прижали к дереву. Верёвка впилась в запястья, и через несколько секунд он уже стоял связанным рядом с девушкой. Она повернула к нему заплаканное лицо.
— Простите…
Шарль усмехнулся.
— За что?
— Я… из-за меня…
— Ты ни при чём.
Он хотел сказать что-то ещё, но вперёд уже вышел тот самый мужчина. Он поднял над головой тяжёлый камень и обратился к толпе.
— Граждане! Сегодня нам выпала честь очистить этот мир! Мы сделаем доброе дело!
Толпа ответила криками. Шарль закрыл глаза. Он услышал рядом тяжёлое дыхание девушки, почувствовал, как её плечо дрожит, и на мгновение подумал, что, наверное, смерть всегда приходит одинаково нелепо. Человек может потратить всю жизнь, строя планы на будущее, а потом всё закончится из-за чужого страха и одного брошенного камня.
— Раз…
Шарль глубоко вдохнул.
— Два…
Где-то далеко продолжала гореть машина.
— Три.
Камни полетели одновременно. Первый удар пришёлся Шарлю в плечо, второй — в бок, третий он почти не почувствовал. Рядом раздался пронзительный крик девушки, и ещё один камень ударил её в голову. Шарль открыл глаза и увидел, как кровь медленно стекает по её виску. Внутри него что-то оборвалось.
Человеку необязательно становиться чудовищем, чтобы совершить чудовищное, подумал он. Иногда достаточно просто испугаться. А потом страх находит себе оправдание и начинает называть убийство спасением.
Под его рёбрами что-то шевельнулось. Сначала едва заметно, как маленькое животное, проснувшееся во сне, затем всё сильнее. Глубоко внутри, там, где до этого существовала лишь тёмная неподвижность, вспыхнул тёмно-красный огонь. Он разлился по телу жаром, от которого на секунду стало трудно дышать. Шарль медленно поднял голову. Когда он снова открыл глаза, радужка полыхала алым, а ногти со скрежетом вытянулись, превращаясь в чёрные, острые когти.
Кто-то из толпы отступил.
— Смотрите…
Другой мужчина закричал:
— У него красные глаза!
Площадь взорвалась паникой. Люди, ещё секунду назад кричавшие о спасении и очищении мира, теперь сами бросились искать спасения. В Шарля полетел крупный булыжник, рассёкший кожу над бровью. Кровь потекла по лицу, но боли он почти не почувствовал. Шарль медленно вдохнул и попытался удержать себя.
— Тише… Они просто напуганы.
Он говорил это самому себе.
— Они не знают, что делают.
Но какая-то часть его уже не верила этим словам.
Шарль повернул голову к девушке.
— Ты как?..
Ответа не последовало. Её голова бессильно склонилась набок. Он посмотрел на неё, сначала не понимая, что именно изменилось, а затем коснулся пальцами её шеи. Под кожей не было ни малейшего движения.
Пульса не было.
На несколько секунд весь мир стал совершенно тихим. Девушка умерла, и Шарль понял, что внутри него тоже что-то умерло.
Он посмотрел на верёвки. Они больше не казались прочными. Одним движением он разорвал их и освободил руки. Толпа взревела.
— Он освободился!
— Нож!
— Убейте его!
Один из мужчин бросился вперёд с длинным лезвием. Шарль даже не успел подумать. Тело отреагировало раньше сознания: он уклонился, и когти полоснули воздух. Мужчина рухнул на землю. После этого всё произошло слишком быстро. Шарль больше не различал лиц, не слышал отдельных голосов и почти не понимал ничего. Вокруг существовали только движение, крики и кровь. Тёмная сила, до этого спавшая внутри него, вырвалась наружу так легко, словно всё это время только и ждала разрешения.
Он двигался почти бесшумно. Один человек падал, за ним другой. Кто-то пытался убежать, кто-то умолял, кто-то продолжал кричать, что Шарль — чудовище, даже стоя перед ним на коленях. И, возможно, именно тогда Шарль окончательно перестал понимать, кто из них действительно был чудовищем.
Человек, который бросил первый камень?
Тот, кто приказал бросать остальные? Толпа, которая послушно повторила за ним?
Или он сам, потому что теперь убивал тех, кого ещё несколько минут назад пытался защитить?
В какой-то момент эти вопросы перестали иметь значение.
Когда человек переступает определённую черту, ему уже не так важно, кто сделал первый шаг. Важно только то, что он тоже оказался по ту сторону.
Когда всё закончилось, площадь внезапно стала тихой. После большой жестокости тишина всегда кажется неправильной, почти физической, потому что в ней ещё продолжают жить крики, которым уже неоткуда прозвучать. Шарль стоял посреди площади, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Они были покрыты кровью, на одежде темнели пятна, а вокруг лежали тела тех людей, которые ещё несколько минут назад считали себя спасителями. Он пытался понять, в какой момент всё это перестало быть защитой и стало местью, но память не давала ему ответа. В его голове осталось только одно движение за другим, один удар за другим, словно кто-то вырезал из его сознания всё, кроме самой жестокости.
В этот момент Шарль заметил человека, который пытался сбежать. Зачинщик. Тот самый мужчина, который первым назвал девушку демоном и поднял над ней камень. Он бежал, постоянно оглядываясь назад, спотыкался и падал, а затем снова поднимался. Шарль настиг его за несколько секунд, сбил с ног и сжал пальцы на его горле. Мужчина захрипел, попытался оттолкнуть его, но силы были слишком неравны.
— Пожалуйста…
Шарль смотрел ему в глаза. Красный свет всё ещё горел внутри него, и он чувствовал, насколько легко было закончить всё одним движением. Возможно, это заняло бы меньше секунды.
Но вдруг лицо мужчины исчезло.
Перед Шарлем возникла маленькая девочка. Она сидела на земле и смотрела на него широко раскрытыми глазами. Не обвиняла, не кричала и не пыталась ударить его. Она просто боялась. И именно этот страх оказался страшнее, потому что Шарль узнал его. Он уже видел такие глаза сегодня. У девушки, которую не смог спасти.
Пелена перед глазами мгновенно исчезла. Шарль посмотрел вниз и увидел собственные пальцы, всё ещё сжимающие чужое горло. Он резко разжал руку и отшатнулся. Мужчина рухнул на землю, судорожно хватая ртом воздух, а Шарль несколько секунд просто стоял над ним, не понимая, как эти руки вообще могли принадлежать ему.
Его начало трясти. Он медленно оглядел площадь: кровь, тела, разбитые камни, старое дерево, оборванные верёвки. И девушка. Та самая девушка, которую он пытался защитить. Она лежала неподвижно, и в её лице уже не осталось ни страха, ни боли. Только неподвижность, которую невозможно было исправить никакой магией.
Шарль медленно опустился на колени и посмотрел на свои руки, словно видел их впервые. Они были его, он знал это, но почему-то казались руками другого человека. На мгновение ему захотелось отмыть их, стереть с кожи кровь, вернуться на несколько минут назад и сделать всё иначе. Но прошлое не возвращалось. Оно вообще не умело возвращаться. В этом, наверное, и заключалась его жестокость: оно оставляло человеку память, но не давало возможности что-либо исправить.
— Нет…
Слово вышло почти беззвучно. Шарль схватился за голову, впившись когтями в волосы. Перед глазами снова возникли лица, он услышал крики, увидел летящие камни, вспомнил последний взгляд девушки, а затем посмотрел на собственные окровавленные руки.
— Что я сделал?..
Ответа не было. Наверное, потому что некоторые вопросы действительно не имеют ответа. А может быть, потому что ответ слишком прост и именно поэтому его невозможно вынести.
Шарль наклонился к земле и закричал. Крик вырвался из него неожиданно, болезненно, почти зверино и разорвал тишину площади.
— Боже…
Он посмотрел на ладони, покрытые чужой кровью.
— Что я сделал?
Никто не ответил.
Когда мужчина занёс нож и бросился вперёд, тёмная сила внутри Шарля сработала раньше, чем его собственный разум успел осознать опасность. Тело словно перестало принадлежать ему: мышцы напряглись сами собой, рука молниеносно перехватила запястье нападавшего и изменила направление удара. Всё произошло настолько быстро, что Шарль едва успел понять, что именно сделал. В следующую секунду лезвие оказалось глубоко в груди мужчины. Тот замер, широко раскрыв глаза, словно сам не мог поверить в произошедшее. Из его приоткрытых губ вырвался хриплый, влажный вдох, а тонкая струйка крови медленно потекла по подбородку.
Шарль смотрел на него снизу вверх и не двигался. Его глаза всё ещё горели неестественным алым огнём, а по щекам вместе с горячими слезами стекала чужая кровь. Он чувствовал её на коже, но почему-то не пытался вытереть. В этот момент ему казалось, что между собственной кровью и чужой больше нет никакой разницы — вся она была одинаково красной, одинаково тёплой и одинаково бессмысленной. Мужчина смотрел на него с последними остатками ненависти, будто даже перед смертью пытался найти в Шарле подтверждение тому, что всю жизнь боялся.
— Ты сам демон, а не я… — тихо выдохнул Шарль, и голос предательски дрогнул. Он смотрел в постепенно мутнеющие глаза мужчины, словно надеялся получить от них какой-нибудь ответ. — Так ведь?..
Но ответа не последовало. Мужчина бессильно осел на землю, и его тело тяжело ударилось об асфальт. Шарль остался сидеть рядом, прямо посреди залитой кровью площади, с всё ещё сжатыми пальцами и чужим дыханием, которое продолжало звучать у него в голове даже после того, как вокруг наступила тишина.
Он поднял взгляд на толпу и вдруг понял, что видел перед собой не демонов и не чудовищ. Перед ним были обычные люди. Люди, которые ещё утром, возможно, целовали своих детей, покупали хлеб, ругались из-за пустяков, возвращались домой после работы и строили планы на следующий день. Никакой магии им не требовалось, чтобы превратиться в зверей. Им хватило страха, слухов и уверенности в том, что жестокость становится добром, если назвать её необходимостью.
Монстра можно было бы обвинить в том, что он монстр. Ему можно было бы приписать чужую природу, тёмную силу, проклятие — что угодно, лишь бы не признавать очевидного. Но эти люди были людьми до последней секунды. Они сами выбрали камни. Сами связали девушку. Сами решили, что имеют право распоряжаться её жизнью. А потом он сделал то же самое с ними.
Шарль опустил голову и посмотрел на свои руки. Тёмная сила всё ещё жила под кожей, пульсировала где-то глубоко внутри, словно отдельное сердце.
Шарль закрыл глаза. На ресницах дрожали слёзы, а вокруг медленно остывала кровь.
Он больше не знал, кого именно должен был бояться — демона внутри себя или человека, которым оставался снаружи.
***
Машина остановилась у дома почти бесшумно. Шарль ещё несколько секунд не выключал двигатель, продолжая смотреть через лобовое стекло на знакомые окна, занавески, крыльцо, маленькую дорожку, которую он столько раз проходил, возвращаясь домой. Всё выглядело так, будто ничего не произошло. Будто мир просто сделал паузу и ждал, когда он войдёт внутрь. Он заглушил мотор, вышел из машины и захлопнул дверь. Вокруг стояла такая тишина, что собственные шаги казались ему чужими.
Дверь открылась без сопротивления. В доме пахло тем же, чем всегда пахло по утрам: кофе, тёплым хлебом и чем-то жареным. На кухне стояла тарелка с яичницей, уже давно остывшей. Рядом лежала вилка, словно человек собирался вернуться к завтраку через несколько минут. Шарль остановился посреди кухни и нахмурился. В этом было что-то неправильное, настолько обыденное и одновременно страшное, что он не сразу смог заставить себя сделать следующий шаг.
— Артур? Мам?
Ответа не последовало.
— Я дома.
Тишина.
Шарль достал телефон и набрал номер матери. Гудки шли один за другим, но никто не отвечал. Он сбросил вызов и тут же позвонил Артуру. Снова ничего. Внутри начало подниматься знакомое беспокойство, но он ещё пытался объяснить его самым простым образом: может быть, они спят, может быть, телефон оставили где-нибудь наверху, может быть, произошло что-то совершенно обычное. Он цеплялся за эти объяснения почти отчаянно, потому что последнее, чего ему хотелось, — снова столкнуться с тем ужасом, который преследовал его последние часы.
И тогда сверху донёсся звук.
Шарль поднял голову.
Что-то тихо ударилось о пол. Потом раздался короткий шорох, будто кто-то прошёл по комнате. Он медленно поднялся по лестнице, стараясь не издавать лишнего звука. На втором этаже было пусто. Двери комнат стояли открытыми, но внутри никого не было. Тогда он услышал ещё один звук — уже со стороны чердака.
— Артур?
Ответа не было.
Шарль поднялся ещё выше и открыл дверь. Первое, что он увидел, был телефон, лежавший возле стола. Экран светился пропущенными вызовами. Он машинально подошёл, поднял его и только тогда заметил человека на диване.
На секунду Шарль просто замер.
Потом узнал его.
— Уф… Артур.
Облегчение оказалось таким резким, что он едва не рассмеялся. Он даже выдохнул, опустив плечи, и сделал шаг вперёд.
— Чёрт, ты меня напугал.
Но Артур не ответил.
Шарль подошёл ближе. Что-то в его неподвижности заставило сердце неприятно сжаться. Он протянул руку и коснулся его плеча.
— Артур?
Никакой реакции.
Улыбка исчезла с лица Шарля. Он коснулся его шеи, проверяя пульс, потом груди, словно надеялся, что просто ошибся. Его пальцы дрожали всё сильнее. Воздух будто исчез из комнаты. Он перевернул Артура и увидел то, чего до последнего момента не хотел замечать: след ранения в груди.
Мир остановился.
Шарль медленно опустился на колени.
— Нет…
Слово вышло почти беззвучно.
Он смотрел на закрытые глаза Артура и не мог понять, почему тот больше не открывает их. Почему лежит так спокойно. Почему вокруг настолько тихо. В голове не было ни одной мысли — только белый шум, пустота и какое-то странное ощущение, будто он смотрит не на собственного брата, а на сцену из чужой жизни.
Он хотел заплакать.
Очень хотел.
Но слёз не было.
Внутри него словно что-то сломалось, а затем сразу же выключилось. Даже боль не могла пробиться через эту неподвижную стену. Он просто сидел рядом, смотрел на Артура и пытался вспомнить, что нужно чувствовать в такой момент.
— Ты же должен был ответить…
Шарль провёл ладонью по его волосам.
— Ты всегда отвечал.
Голос сорвался, но слёз всё равно не было.
Он осторожно поднял тело Артура и вынес его вниз. Каждое движение давалось с трудом, будто тело стало тяжелее самого дома. Он положил его на первом этаже, а затем снова достал телефон.
Мама.
Гудки.
Никто не ответил.
Ещё один звонок.
Снова тишина.
— Где ты?..
Шарль вышел во двор. Ему казалось, что если он продолжит искать, если будет двигаться, звонить, открывать двери и заглядывать в комнаты, то всё ещё можно будет исправить. Человеческий разум иногда цепляется за самые нелепые действия, лишь бы не принять окончательную правду. Он не хотел думать о том, что произошло. Он просто хотел сделать хоть что-нибудь.
На заднем дворе он выкопал могилу для Артура. Земля была тяжёлой, руки быстро устали, под ногтями осталась грязь, но Шарль продолжал копать, пока яма не стала достаточно глубокой. Потом он похоронил его сам.
Когда всё было закончено, Шарль ещё долго стоял возле свежей земли. Он смотрел на неё и никак не мог заставить себя уйти. В какой-то момент его взгляд зацепился за небольшой предмет возле беседки.
Телефон.
Он узнал его сразу.
Мамин.
Шарль почувствовал, как внутри всё сжалось.
Он сделал шаг к беседке.
Потом остановился.
Ещё один.
И снова остановился.
Ему вдруг стало страшно.
Не так, как раньше, когда страх заставлял бежать или драться. Это был другой страх — парализующий. Страх перед тем, что он сейчас увидит. Страх перед правдой, которая уже несколько минут ждала его за этой дверью.
Шарль простоял перед беседкой почти десять минут.
Десять минут, в течение которых он смотрел на дверь и убеждал себя, что мама просто оставила телефон. Что она вышла. Что она где-то рядом. Что всё ещё можно найти нормальное объяснение.
Но в конце концов он всё-таки взялся за ручку.
Дверь открылась.
И он увидел её.
Мама сидела неподвижно. Рядом лежал пистолет. Всё вокруг было настолько тихим, что Шарль сначала даже не понял, что произошло. Он просто смотрел, не двигаясь, словно мозг отказывался соединять увиденное с реальностью.
— Мам…
Никакого ответа.
Он сделал шаг назад.
Ещё один.
А потом ноги перестали его держать.
Шарль рухнул на колени, схватился обеими руками за голову и наконец закричал.
— АААААААААААААААААААААААА!
Крик вырвался из него так, будто вместе с голосом наружу пыталось выбраться всё, что накопилось за последние часы. Он кричал до боли в горле, до хрипоты, до ощущения, что лёгкие больше не способны втянуть воздух. Но даже этот крик не приносил облегчения. Потому что за дверью оставалось тело матери, в доме — тело Артура, а снаружи был мир, который уже давно перестал быть тем миром, который он помнил.
— Нет… нет… нет…
Он повторял это снова и снова, качая головой.
— Пожалуйста…
Но кому он это говорил?
Кому вообще теперь было адресовано это слово?
Шарль сжал волосы пальцами так сильно, что заболела кожа головы. Он смотрел в одну точку и чувствовал, как внутри него медленно исчезает всё, что ещё связывало его с прежним человеком. Артур был мёртв. Мама была мертва. Дом, который должен был быть местом, куда можно вернуться после любого кошмара, оказался последним местом, где он потерял их обоих.
Он вернулся домой слишком поздно.
Не на несколько минут.
Не на один час.
Он опоздал навсегда.
Шарль попытался заплакать, но сначала снова ничего не получилось. Только спустя несколько секунд по его лицу наконец покатились слёзы — одна, потом другая, потом сразу множество, будто внутри наконец прорвалась плотина. Он согнулся, прижал ладони к лицу и закричал ещё раз, уже не словами, а одним длинным, надломленным звуком:
— А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А
И в этот момент он перестал чувствовать себя Шарлем Леклером.