ultraviolence
??"Ты мне тоже не доверяешь"
Фраза навязчивым окном уведомления раз за разом в течение последних семи часов всплывала в голове Игоря. Не доверяет? А есть ли основания доверять?
Он твердой рукой налил себе стакан воды, слегка намочив рукав кофты, которую Голди так любезно подарила ему в том году на день рождения. Не то чтобы он ее сильно любил, просто слишком привык и уже и мысли представить не мог, что оставит где-то в прошлом, в пыльном углу. Козочка бы не смогла удержать графин. У нее всегда трясутся кончики красных сухих пальцев. Будь она здесь, наверняка придержала бы его обеими руками. Попыталась бы сначала одной, но, поняв, что не справится, с разочарованным лицом протянула бы вторую.
Игорь соврал бы, если бы сказал что не наблюдает за ней. Однако,честно говоря, это абсолютно валидно и в его понимании, и без. Есть ли смысл стыдить себя за лёгкое подглядывание за девочкой, которую он уже дважды встречал в шкафах школы поздней ночью. В удивительной близости от себя.
С каждым новым днём он находил все больше отвратительного в ее недостаточно красивом лице и с каждой следующей минутой ему всё больше хотелось повернуться к ней вновь и заглянуть в ее красные пустые глаза ещё раз. Игорь много раз убеждал себя, что видит что-то изящное, прекрасное в ней, но, бросая незаметный взгляд, чтобы удостовериться, быстро признавал собственную неправоту. Он не мог полюбить ее, как бы сильно ни пытался (а он, справедливости ради, правда пытался). Козочка была идеалом его ночных кошмаров, температурных снов и неясных видений во время самоублажения. Обычно он всегда представлял в будущем рядом с собой (миллионером и акулой бизнеса) американскую модель, эталон моды с обложек журналов, но сразу после этого представлял, что у него не получится. Что рядом будет "другая". Козочка была "другой".
Он не мог уснуть последнюю неделю только из-за мыслей о том, что он, возможно, относился к ней слишком предвзято. До недавнего времени он даже не понимал, насколько поступки Голди были неправильными. И, страшно признать, все то, что было "до" ночи, когда перерезанная, изляпанная в собственной крови Козочка прибежала к нему и завизжала у него на слабой груди, о том, как ей до орморока* страшно, и сейчас не кажется ему чем-то плохим или заслуживающим осуждения. Она никогда не говорила, что ей больно. Она никогда не говорила, что ей одиноко. И он никогда не видел в этом проблемы.
Даже на самой поверхности души Игорь понимал, что он оправдывает себя всем, чем может. Он виноват, он знал ее с детства и на ее глазах целовался с девушкой, катавшей ее в багажнике вокруг города. Он постоянно смотрел на нее в ответ и ходит под руку с девушкой, при виде которой она задыхается от стресса. Она искала в нем хоть что-то, похожее на надежду, и он не смел улыбнуться ей, потому что считал это унизительным. Он даже не называет ее по имени. Хотя он не оказался на ее месте, только потому что он трус и, к счастью, имеет смазливое, наверное, даже более уродливое, чем у Козочки, личико.
Игорь себя ненавидел.
Но два дня назад Козочка полночи просидела на холодном асфальте пригородной трассы, держа его за за руку. Просто потому что он промолчал, когда она спросила. И за это он ее ненавидел даже больше, чем себя.
У Игоря не было номера Козочки, но он был у Акки, и ему ничего не стоило уточнить у нее заветные цифры. В основном, он откладывал это, оправдываясь тем, что Козочка не ответит или ответит кто-то другой, но в то же время он лучше всех знал, что за последнюю неделю дома у нее не было ни души и что она из-за этого сходит с ума (два дня назад она даже рассказывала ему про какое-то радио, которое включается само по себе и играет "классную, но очень несвоевременную" музыку). Увидев, как она испугалась однажды, он набрался смелости и совершил самый идиотский и ненужный явно поступок в своей жизни. Теперь ему хочется замотивировать себя так же и сделать ещё одну глупость.
Козочка разговаривает с сильным акцентом. Достаточно свободно, но с отвратительным произношением, которое будто совершенно не не волнует. Кто-то выбрал учить грамматику вместо pronunciation и теперь радуется жизни. Из минусов лишь осуждение по стороны таких, как Игорь или Голди. Он себе не признается, но втайне от всего мира он хочет избавиться от своего имени в этом списке. Он хочет немного справедливости для нее. Может, даже внаглую.
Игорь сделал пару глотков нагревшейся от температуры руки воды, осознав, что уже пару минут стоит со стаканом в руке и ничего не делает. Стало стыдно перед воображаемыми наблюдателями за такую конфузную ситуацию. Он же всё-таки уже не маленький мальчик-мечтатель. Конечно, никаких зрителей вокруг не было: дядя работает в ночь и фургон в темное время суток всегда в распоряжении одного Игоря, своего короля. Однако, что таить, ему все же мечталось, что где-то в ближайшем радиусе кое-кто над ним насмехается. Он бы позволил даже насмехаться, лишь бы она была рядом.
Покачавшись вперед-назад (как лодочка) на своих стопах пару секунд и тяжело вздохнув, он подошёл к своему матрасу и на него навалился, чувствуя прилив такой же навалившейся усталости. Игорь говорил, что ему это неинтересно, но в одиночестве фантазировал, какая у Козочки может быть комната. Месяц назад он бы сказал, что там все идеально убрано и повсюду висят нераспакованные мотивационные плакаты и какие-то ежедневники, словом, не жилое место, а раздел в Икее. Неделю назад он бы подумал, что там просто одна большая свалка из мусор, еды, телесных и пищевых отходов, какая-то ещё мерзкая ерунда, о которой он даже думать не хочет. Пару дней назад он бы считал, что там все в рокерских плакатах, полки обставлены комиксами и валятся от бэнд кассет, а на полу аккуратно лежат диски с жестокими видеоиграми. Теперь он, если честно, вообще не представляет, что там. Теперь ему кажется, что Козочка окружает себя чем-то более женственным, аккуратным, розовым.
Игорь задумался о том, что лежит, и тут же почувствовал дискомфорт во всем ноющем теле. Он попытался смахнуть одеяло с запотевшего тыла правой ладони и опять вернулся в своих мыслях к Козочке. Он все ещё считает ее противной, но помнит каждое ее интимное прикосновение. Наверное, ему и сейчас неприятно, что она трогала его своими шершавыми искусанными руками, может, ему хочется содрать себя кожу, чтобы не ходить с этим клеймом, но руку он больше никогда мыть не будет. По крайней мере, до встречи с Козочкой ещё раз.
Игорь закрыл глаза. Стало тяжело дышать, тяжелее, тяжелее, чем обычно, отчего он в немом полустоне приоткрыл потресканные губы. Второй подрагивающей ладонью он накрыл первую и едва ощутимо прошёлся по костяшкам кончиками пальцев.
Козочка касалась его с необъяснимой нежностью. Игорь такого ещё никогда не испытывал, будто она боялась его сломать, будто верила, что он разобьётся, если надавить чуть сильнее, и, главное, он тоже в тот момент верил, что разобьётся. Обычно ее руки были холодными (женское), но тогда они позорно горели от стыда и смущения, как и ее бледное веснушчатое лицо. Голди не трогала его так, вернее, она не знает, что так его можно трогать в принципе. Она видит в нем героя, своего спасителя. А Козочка его боится. Козочка боится так, что сразу нашла его слабое место, самую невыносимо неприятную для мужчины (у которого половина окружения — копы) уязвимость, которую Игорь не считал нужным скрывать с самого детства. Она знала, что он ласковый, что он беззащитный козлёнок, не получивший тепла ни от кого, кроме, возможно, пары своих подруг. И со своим скрипучим голосом, обкусанными ногтями, морщинами на лбу, кривыми мертвыми глазами она не заменила ему источник света в жизни, но дала его впервые. Игорь привык существовать во тьме, но жить при свете, попробовав однажды, он отныне жаждал всегда. И готов был бороться за это. Может быть.
Рядом с ней он чувствовал себя защищённым. Маленькой принцессой, которую никто не смеет тронуть, стоит им взглянуть на страшного дракона, бродящего рядом с ее фургоном. И ему даже не казалось это неправильным. Это женщина должна прятаться за крепкую мужскую спину, а не наоборот, однако Козочка — лишь неудавшееся подобие человека и, соответственно, женщины, поэтому она не считается. Рядом с ней Игорю впервые захотелось расплакаться. И рядом с ней же он впервые это сделал.
Проволока на сердце, и так мучавшемся от вечных болезней, потерь и внутреннего конфликта, сжалась в семь раз, и Игорь почти чувствовал, как оно истекало кровью под невыносимым и грубым остриём металла. Однажды он подглядел Козочке в конспект и увидел там нарисованные ее грязными руками изображения-примеры различных видов открытых ран, одним из которых была рваная рана. Вот такая сейчас у него была в пучине слабой груди.
Игорю показалось, что вот-вот его жалкая оболочка лопнет и вся боль из мозга вырвется наружу, затопит его фургон, всю округу, школу, дом Голди, дом Акки, дом Козочки, ее жалкого брата, или племянника, или кто он там, наконец, весь этот отвратительный, душащий спертым воздухом тюрьмы город. И их больше не будет, никто о них даже не вспомнит и не узнает.
Игорь зажмурился и пару раз попытался всхлипнуть, надеясь, драматично разрыдаться, но ничего не вышло. В следующий же момент его захлестнула ожидаемая волна стыда и осознание, что он чересчур переоценил степень своих страданий. Вот этого Козочка бы лучше не видела. Позор для взрослого мужчины заниматься девочковым* романтизированным преувеличением своих неповторимых и всем нужных проблем. Пора бы подумать о более важных и практичных вещах.
Игорь ещё более вымученно, чем прежде, повалился на бок и потерся чистой, не до конца выбритой щекой о воздушную ткань подушки. Мягко. Как раз для сна.
"Ты мне тоже не доверяешь"
Через пару минут он рвано схватил дрожащими губами воздух и изо всех оставшихся сил сжал ватными пальцами растянутую кофту на своей груди, пытаясь дотянуться дальше, разорвать кожаные ремни, удерживающие его кровоточащее клеймо живого человека. Он не заметил, как модельное, холодное вечно лицо скривилось в тихой агонии, а по острым скулам потекли горячие струи. Он смог удержать себя только на 21 секунду, прежде чем тесная, заваленная вещами комната наполнилась криками.