удушье

Даня впервые увидел Руслана в спортзале. Это был обычный вечер, каких в жизни рыжего было сотни, но именно тот вечер перевернул всё. Кашин пришёл туда случайно — друг уговорил купить абонемент, чтобы «подкачаться». Но парень не подкачался. Он просто сел на скамейку у стены и замер.

Тушенцов работал со штангой. Его широкие плечи перекатывались под мокрой от пота футболкой, мышцы рук вздувались, когда он поднимал вес. Карие глаза были сосредоточены, на лице — ни тени улыбки, только холодная, звериная уверенность. Голубоглазый смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то щёлкает. Как будто в его голове включили тумблер, который уже невозможно было выключить.

С того дня Кашин жил только одним. Руслан. Он узнал его расписание быстрее, чем собственное. Знал, в какие дни шатен тренирует ноги, а в какие — спину. Знал, какой маршрут он выбирает до дома. Знал, в каком кафе кареглазый обедает по вторникам. Рыжий покупал тот же протеиновый батончик, что и Тушенцов, просто чтобы почувствовать себя ближе. Он стоял в тени подъезда, когда тот возвращался домой, и смотрел на его окна, пока свет не гас.

Это было безумие. Даня понимал это, но ничего не мог с собой поделать. Он был одержим. Он был сталкером. Он был тенью, которая дышала тем же воздухом, что и его божество. И однажды голубоглазый набрался смелости.

Он подошёл к Руслану после тренировки. Руки тряслись, голос срывался, щёки горели. Даня сказал всё. Сказал, что любит его, что думает о нём каждый день, что готов на всё. Тушенцов слушал молча, глядя на него сверху вниз своими тёмными, непроницаемыми глазами. А потом усмехнулся.

— Да ты больной, — сказал он. Но в этой усмешке не было отказа.

Рыжий тогда не понял, что это была не взаимность. Это было разрешение. Разрешение использовать себя. Шатен не любил его. Руслан вообще не был способен на любовь. Он был прагматиком, хищником, который видел перед собой не человека, а ресурс. Даня был удобен. Даня был всегда рядом. Даня смотрел на него с обожанием, и это тешило самолюбие Тушенцова. А ещё рыжий был теплым телом, которое можно было трахнуть, когда не находилось других вариантов.

Их «отношения» начались именно с этого. Руслан никогда не целовал его в губы. Никогда не говорил ласковых слов. Он просто приходил, брал своё и уходил. Или, если настроение было, оставался, но всё равно смотрел на Кашина как на пустое место. Даня же принимал это за страсть. За суровую мужскую любовь. Он убеждал себя, что шатен просто не умеет выражать чувства, что его грубость — это защита, что где-то глубоко внутри он тоже любит.

Кашин стал приходить к нему домой. Сначала редко, потом всё чаще. Руслан не запрещал. Ему было всё равно. Он мог заниматься своими делами, пока рыжий сидел на кухне и варил ему кофе. Мог смотреть футбол, пока Даня лежал рядом и смотрел на его профиль. Мог просто игнорировать его существование, а потом, ночью, молча завалить на кровать и делать своё дело.

Рыжий был счастлив. По-своему, больно, но счастлив. Он цеплялся за каждую кроху внимания. Если Руслан бросал ему футболку и говорил «надень», Кашин надевал и вдыхал запах его тела, чувствуя, как сердце разрывается от нежности. Если шатен грубо хватал его за волосы во время секса, Даня стонал не от боли, а от восторга. Ему нравилось, когда с ним обращались как с вещью. Ему казалось, что это и есть настоящая близость.

Он не понимал, что для Тушенцова он был просто дыркой. Очередной подстилкой. Одной из многих. Руслан никогда не спрашивал, как у Кашина дела. Не интересовался его жизнью. Не замечал, что рыжий парень худеет, что у него синяки под глазами, что он почти перестал выходить из дома, кроме как ради встреч с ним. Руслан видел только своё отражение в этих голубых глазах. И это отражение его устраивало.

В тот вечер Кашин пришёл, как обычно. Он сидел на краю огромной кровати тушенцова, теребя край простыни. В комнате было душно. Свет от торшера отбрасывал длинные, уродливые тени на стены. Голубоглазый смотрел на них и думал о том, что его жизнь похожа на эти тени — серая, расплывчатая, полностью зависящая от источника света. А источником был Руслан.

Шатен вышел из душа. Полотенце висело низко на его бёдрах, капли воды блестели на широкой груди. Кашин сглотнул. Он смотрел на него с таким обожанием, что даже самому становилось страшно. В его глазах плескалась безумная, всепоглощающая нежность, которую невозможно было спрятать.

— Ну что, готов? — бросил Руслан, даже не глядя на него. Он всегда начинал без прелюдий.

Рыжий кивнул. Сердце колотилось где-то в горле. Он знал, что будет дальше. Тушенцов повалит его на кровать, сорвёт одежду, сделает своё дело и, скорее всего, выгонит. Но сегодня Даня хотел большего. Он хотел почувствовать его по-настоящему. Не просто внутри себя, а на своей шее. Он хотел, чтобы шатен сжал его. Сильно.

— Руслан, — тихо позвал он.

Тот обернулся. В его карих глазах не было ни капли тепла. Только холодный расчёт и лёгкое раздражение.

— Ну?

— Сделай вид... — Кашин сглотнул, его щёки залились румянцем. — Сделай вид, что душишь меня. Пожалуйста. Мне так нравится. Я хочу почувствовать твои накачанные руки на своей шее. Хочу, чтобы ты сжал. Сильно.

Тушенцов на секунду замер. На его лице промелькнула тень удивления. А затем — усмешка. Злая, хищная, презрительная. Он посмотрел на этого рыжего идиота, который смотрел на него с такой щенячьей преданностью, что это вызывало тошноту.

— Да ты совсем больной, — фыркнул Руслан. Но в его голосе не было осуждения. Только холодное согласие. — Ладно. Хочешь поиграть? Поиграем.

Он резко шагнул вперёд и схватил Кашина за горло. Голубоглазый даже не успел вздохнуть, как сильные пальцы сомкнулись на его шее. Это было именно то, чего он хотел. Шатен был грубым, его хватка была жёсткой, но рыжий чувствовал только эйфорию. Он смотрел на Руслана снизу вверх, и на его губах расплылась широкая, искренняя, абсолютно безумная улыбка.

— Нравится? — процедил Руслан сквозь зубы.

— Да... — прохрипел Кашин, его глаза закатывались от удовольствия. — Ещё...

Кареглазый сжал сильнее. Голубоглазый почувствовал, как воздух перестаёт поступать в лёгкие. Это уже не было игрой. Дыхание перехватило, в глазах потемнело, но улыбка не сходила с его лица. Он смотрел на Руслана с обожанием, даже когда начал задыхаться. Он думал, что это часть их игры, что шатен просто даёт ему то, о чём он просил.

Но Руслан не отпускал.

Кашин дёрнулся, инстинктивно пытаясь вдохнуть. Хватка только усилилась. В глазах рыжего вспыхнул страх. Он схватил тушенцова за запястья, пытаясь разжать его пальцы, но силы были неравны. Руслан был спортсменом. Он был сильнее. И он смотрел на Даню без единой эмоции.

— Руслан... — просипел Даня, из его глаз потекли слёзы. — Пус... пусти... мне больно...

Шатен лишь усмехнулся. В его взгляде не было ни капли сожаления. Только холод. Он сжимал руки всё сильнее, чувствуя, как бьётся пульс под его пальцами. Рыжий хрипел, его тело билось в конвульсиях, ноги беспомощно скребли по простыням. Он смотрел на своего кумира, на своего мучителя, и в его глазах застыло непонимание.

Почему? Он же любил его. Он же делал всё для него. Он был готов на всё. Почему Руслан не останавливается?

А Руслан смотрел в эти голубые глаза и видел в них только своё отражение. Он видел человека, который был настолько поглощён им, что перестал существовать как личность. Он видел проблему. И он её решал.

Он душил его долго. Методично. Пока тело Кашина не обмякло, а из груди не вырвался последний, предсмертный хрип. Только тогда Руслан разжал пальцы. Голубоглазый безжизненно повалился на кровать. Его глаза были широко раскрыты, но уже ничего не видели.

Шатен постоял над телом несколько секунд. Он даже не запыхался. Он просто смотрел на то, что осталось от человека, который его любил. А потом брезгливо вытер руки о полотенце.

— Идиот, — спокойно произнёс он.

Он подошёл к окну и распахнул его. В комнату ворвался холодный ночной воздух. Кареглазый без особых усилий поднял тело Кашина — оно было лёгким, почти невесомым — и подтащил к подоконнику. Двадцатый этаж. Высоко. Внизу мерцали огни ночного города, проносились машины, шумела чужая жизнь.

Тушенцов даже не посмотрел вниз. Он просто разжал руки.

Тело рыжего исчезло в темноте. Шатен слышал только свист ветра, а затем — глухой, влажный звук, похожий на то, как если бы об асфальт упал мешок с мокрым цементом. Этот звук длился всего мгновение, а затем наступила тишина.

Кареглазый закрыл окно. Он прошел в ванную, тщательно вымыл руки, смывая с себя последние следы присутствия голубоглазого. Затем вернулся в комнату, надел чистую футболку и лёг спать. Ему нужно было выспаться перед завтрашней тренировкой.

А внизу, на асфальте, под окнами двадцатиэтажки, осталась лишь бесформенная, кровавая каша. Смесь костей, плоти и той самой нелепой толстовки, которая ещё утром была на Кашине. Никто не заметил, как упало тело. Никто не слышал крика. Город спал, и только равнодушные звёзды освещали то, что осталось от безумной любви.

Руслан спал крепко. Ему снились мышцы, штанги и абсолютное, идеальное одиночество. Он избавился от назойливого сталкера. Теперь никто не будет путаться под ногами. Никто не будет смотреть на него этими влюблёнными глазами. Никто не будет просить о том, чтобы его задушили.

Он сделал это. И ему было абсолютно всё равно.

Утром тушенцов проснулся, как обычно, в шесть. Сделал зарядку, выпил протеиновый коктейль, принял душ. Он вышел из подъезда и даже не взглянул на то место, где под окнами его квартиры растекалось тёмное пятно, которое уже смывали коммунальщики. Он просто пошёл в зал. Жизнь продолжалась.

А где-то в морге лежал рыжий парень с голубыми глазами, в которых застыло последнее, самое сильное чувство в его жизни. Не любовь. Не страх. Просто непонимание.

Почему он не остановился?

Но ответа не было. И уже не будет.