u r mine.

u r mine.

Дрю!! (Suck my blood)

Когда Арсений однажды ляпнул на эфире о том, что тот, кто не ревнует, не занимается страстным сексом после, Антону показалось это довольно забавным. До того момента, пока он сам не заревновал настолько сильно, что даже захотелось напомнить, кому Арсений принадлежит. 


Как только Арс переступает порог квартиры, Антон уже нарисовался в дверном проеме. Зависает правда на пару секунд, вспоминая, как пару ночей назад Попов, сжимая простыни, послушно разводил под ним ноги, прогибаясь и тянуще выстанывая его имя вместе с просьбами войти глубже и грубее, чтоб до хрипа, до тихих рваных всхлипов. 


Все же отмирает и подходит медленно, не спрашивая как прошел эфир Ленты, и тут же тянет к себе резким движением руки, уложенной на талию. Арсений давится вздохом, обнимая в ответ и притираясь ближе, как кот, жаждущий ласки, внимания.


— Мне каждый раз напоминать тебе, кому ты принадлежишь? – спрашивает Шастун с усмешкой, но все равно выдерживает в голосе ту самую серьезность, которая Арсения в его руках плавит не хуже, чем парафиновую свечу огонь. 


— А я ни на секунду не забывал,– шепотом отвечает Арс, руки на чьей талии тут же сжимаются, сминая собой кожу, и впечатывают в стену резко. 


А дальше все, как обычно – так, чтобы сердце билось быстрей, норовя выскочить из груди. Заставляя гореть охотой и желанием, сдаваться каждый раз, подставляясь под руки и напористые поцелуи губ. 


Дойти до спальни им стоило меньше минуты, но руки уже вдоль и поперек прошлись по всему телу, наставив столько отпечатков, что должно быть стыдно. Изучили грудь с еле заметными следами засосов, что не успели сойти с прошлых разов. Сжали ягодицы по-свойски, прижимая ближе. Присвоили, забрали и обволокли собой всего Арсения, задыхающегося от каждого последующего касания. 


Пока Шастун возиться со штанами и бельем, для него уже встали в излюбленную коленно-локтевую сбоку от зеркального шкафа, и красиво выгнулись в спине, показывая абсолютное подчинение каждому следующему действию. 

 

Шастун входит аккуратно, и толкается на пробу один раз – слабо, даже не на пол длины. Но слыша снизу совсем тихое: «Блять, пожалуйста, еще…» – хватается руками за талию и в секунды набирает темп, который выбьет из Арса всю ту дурь, накопившуюся за время, пока Шастуна рядом не наблюдалось. 


Ударяется о ягодицы достаточно сильно, чтобы те краснели; давит руками на поясницу, заставляя прогибаться сильнее – только для него одного. 


Но Арсений, извиваясь как змей-искуситель, сам начинает двигать бедрами, будто ему все это время было мало. И каждый раз он насаживается до упора. Набирает тот самый темп, в котором он так нуждался это время, и выдает собственное удовольствие не только гортанными стонами, но и разъезжающимися в стороны дрожащими коленками. 


— Можно? – спрашивает, убирая руку с простыни, дабы кольцом сжать ее на просящем внимания члене. 


— Нет, кисунь, такие бляди, как ты, кончают без рук,– он слабо сжимает его запястье, возвращая кисть на место. 


Антон, смотрящий на того то с высоты своего роста, то в отражении стоящего сбоку зеркала, наотмашь отвешивает звонкие шлепки по ягодицам, заставляя вскрикивать, сжиматься сильнее и выгибаться в спине дугой. Вынуждает гореть, течь обильнее и комкать простыни, будто в этом есть хоть какое-то спасение. 


Арсений, задыхаясь, начинает замедлять фрикции, изредка останавливаясь вовсе, чтобы насадившись до упора дрожать от всех получаемых эмоций, чувств и ощущений. Но Антон же знает – больше.


— Ну давай, покричи для меня, Арсюш.


Поэтому цепями звенит, как псина, сорвавшаяся со своей будки, ритмично втрахивая податливое тело в кровать. Смазка льет по бедрам, стекая на постельное белье. И Арсений, задыхаясь в толчках и шлепках чужих рук, уже даже не стонет – ревет. 


Его выгибает от накатывающей волны удовольствия, а перед глазами, из которых без остановки льют слезы, точно вспыхивают сверхновые. И это именно то, что он каждый раз так желает получить. Чтоб овладели его телом всецело – доминировали, властвовали и покоряли. 





Report Page