«u»

Навряд ли Макс был тем кто верил в судьбу и подобные умозаключения. Но одно лишь упоминание горы Уитни заставляло подкосить его ноги.

Той весной, отчаянно нуждаясь в работе, они оба подписали договор с фермерским агентством по найму. Конечно, это была не самая лучшая работа на просторах этой небольшой местности, но уж точно получше, чем ничего.

В договоре их имена стояли рядом, один из них значился пастухом, а другой — смотрителем лагеря. Их нанимала одна и та же скотоводческая фирма для ухода за овцами. Летнее пастбище располагалось к северу от Лон-Пайн, над лесополосой, на территории лесничества, на горе Уитни.

Карлос, что обожал родео, уже во второй раз отправлялся на лето в горы. А у Макса это был первый опыт. Ведь Ферстаппену к тому времени еще не исполнилось двадцати.

Стоя перед столом, заваленным листками, исписанными неразборчивым почерком, с бакелитовой пепельницей, забитой окурками, в душном маленьком трейлере, который служил фирме офисом. Макс изредка поглядывал на безмятежного мужчину, что должно быть являлся его новым напарником.

Треугольник белого света, попавший внутрь трейлера сквозь неровно висевшие жалюзи, прорезала тень руки бригадира. Он стал объяснять чего им стоит ожидать.

— Лесничество выделило нам места под палаточные лагеря для выпасов. Эти лагеря могут быть разбиты в паре миль от пастбищ, где мы пасем овец. Фирма несет большие потери из-за хищников: некому присматривать за овцами по ночам. Я хочу, чтобы смотритель сидел в основном лагере, в том месте, где разрешит устроить его лесничество, а пастух, — он резким взмахом указал на Карлоса, но тот даже не шелохнулся — поставил свою палатку прямо на пастбище, но так, чтобы его не было видно, и ночевал там. Ужин и завтрак в лагере, но ночлег с овцами, на все сто процентов. Никаких костров и следов не оставлять после себя. Палатку складывать каждое утро, на тот случай, если вдруг лесничие приедут с проверкой. Собаки у тебя будут, ружья тоже дадим, так что спать будешь там. Прошлым летом мы потеряли почти двадцать пять процентов поголовья, будь оно неладно. Больше я этого допускать не намерен. Теперь ты, — сказал он Максу, одним взглядом подмечая начесаные волосы, в порезах руки, рваные джинсы и рубаху, на которой было растегнуто пару пуговиц. — По пятницам ровно в полдень будешь ждать возле моста со списком продуктов на следующую неделю и с мулами. Туда будет приезжать грузовик с продовольствием.

Бригадир даже не спросил, есть ли у Макса часы, а просто взял из коробки на полке дешевые круглые часы на плетеном шнуре, завел их, выставил время и швырнул пареньку так, будто тот не стоил усилий, чтобы протянуть ему руку. Этот жест никоим образом не понравился Ферстаппену, от чего тот недовольно фыркнул, надевая их на свое запястье.

— Завтра утром мы доставим вас на место на грузовике.

***

Они были, как два свободных жеребца.

Пара оборванцев, отправляющихся в неизвестность.

Они нашли бар и остаток дня просидели за пивом. Хоть и такая расслабленная атмосфера дополнялась алкоголем, Ферстаппен все равно чувствовал себя загнанным в угол. Словно, его насильно посадили на какого-то резвого жеребца, лишь бы утихомирить собственный пыл. Но, а Карлос рассказывал Максу о жуткой грозе с ураганом, который в прошлом году убил на горе сорок две овцы, о том, как они раздулись, и что без виски пастухам тогда было не обойтись. В то лето он подстрелил орла и, рассказывая об этом, повернулся боком, чтобы показать перо, заткнутое за ленту на шляпе. Это «острие» втыкалось в воздух, изредка подгибаясь от дуновения ветра. От чего Макаэс невольно улыбался уголками губ, вызывая недоумение на лице Сайнза.

С первого взгляда Карлос казался довольно приятным парнем: вьющиеся волосы и добродушный смех. Размашистые руки с заметными на них шрамами. И речь его была размеренной и членораздельной с отличной дикцией. Он бредил родео и всем, что было с ним связано, даже на поясе носил средних размеров пряжку с изображением быка. Но его сапоги были сношены «до колен», а сам Карлос горел желанием отправиться куда угодно, хоть на край света, лишь бы оказаться подальше от Лон-Пайна.

А у Макса были нос с высокой горбинкой, узнаваемое лицо, шелушащаяся кожа и несколько выделяющаяся грудь. Небольшой торс балансировал на длинных ногах, а тело было мускулистым и гибким, словно созданным для езды верхом и драк. Он обладал редкой реакцией и завидным жизненным опытом, основывая и принимая его, с помощью, собственных размышлений и решений.

Возможно, данный аспект и не был достоинством, но Ферстаппен определённо знал, что в своем деле он хорош, безусловно.

Главное, что им было комфортно в обществе друг друга. Где не было осуждения и осквернения. Где они знали не только имя сотоварища, но и его историю. Где Макс мог в открытую смотреть на Карлоса, и говорить, то что вздумается. И где Карлос ловил себя на мысли, что в этот раз ему попался отличный напарник.

***

Овцы и лошади были выгружены из трейлеров возле отправного пункта, и кривоногий баск показал Максу, как навьючивать мулов: два вьюка и основная поклажа на каждом животном, закрепленные круговым ремнем с двойными ромбовидными узлами и половинным морским.

— И никогда не заказывай суп. Эти коробки с супом очень тяжело упаковывать.

Трех щенков одной из овчарок усадили во вьючную корзину, а самый маленький путешествовал за пазухой у Карлоса, полюбившего этого малыша. Макс выбрал себе крупного гнедого жеребца, которого звали Медь, а Карлос — каурую кобылу, которая, как выяснилось впоследствии, оказалась очень пуглива; но это очень забавляло Сайнза.

А так же в связке запасных лошадей был жеребец мышиной масти, который очень нравился Максу.

Макс и Карлос, и прочая живность потянулись, как сель сквозь лес. Они направились через лесополосу на огромные цветущие луга, открытые бесконечным пронизывающим ветрам.

Позже разбили огромную палатку на площадке лесничества, обезопасив тем самым ящики с провизией. Ферстаппен старался устроить их и все остальное так, чтобы было знать что где находится.

Первую ночь оба провели в лагере, и Карлос уже вовсю костил бригадира, отдавшего приказ ночевать с овцами и не разжигать костра. Ну, а Макс, попросту пытался выслушать его, не добавляя собственных слов которые должны были изображать из себя–мнение. Ему нравилось, просто наблюдать и слушать его, хоть иногда ему казалось, что он преувеличивает.

Хоть и объединяли их обстоятельства ввиде работы, но Карлос почему-то стал более спокойным и раскрепощенным рядом с ним. Изредка он поражался тому, насколько Макс становился ему близок и понятен.

В нес было, что-то родное.

Однако утром Карлос оседлал свою кобылу и отбыл, не проронив ни слова.

Рассвет был глянцево-оранжевым, отороченным понизу студенистой полоской бледно-зеленой зелени. Все до сих пор было погруженно в сон, хоть и солнце уже набирало обороты своим свечением. Разлипив свои веки, Ферстаппен тут же принялся разжигать костер, наблюдая за искрящимся огоньком на фоне оранжевого солнца.

Темнеющий силуэт горы постепенно бледнел, пока не сравнялся по цвету с дымом от утреннего костра Макса. Холодный воздух смягчился и стал сладким на вкус, четко очерченные камешки и комья земли отбрасывали причудливые длинные тени, а хвоя высоченных корабельных сосен у подножия горы сливалась в пятна темного малахитового цвета.

Это все было удивительно, хоть и возможно только для Макса.

Днем Ферстаппен поглядывал на огромную равнину и иногда видел Карлоса, крохотной точкой движущегося по пастбищу, словно насекомое по скатерти. Сайнз из своего темного лагеря видел костер Макса — красную искру на огромном черном теле горы.

***

Однажды Карлос припозднился к обеду. Он выпил две полагающихся ему бутылки пива, охлажденных в мокром рюкзаке в тени палатки, съел две миски тушенки, четыре каменных бисквита, приготовленных Максом, банку консервированных персиков, скатал сигарету и стал смотреть, как садится солнце.

— Я трачу на езду взад-вперед по четыре часа ежедневно, — мрачно заявил он. — Приезжаю на завтрак, потом возвращаюсь к овцам, вечером слежу за тем, как они устраиваются на ночлег, еду на ужин, возвращаюсь к овцам и полночи скачу вокруг них, высматривая, нет ли койотов. Я имею полное право ночевать здесь. И пошел этот бригадир подальше.

Возможно, он хотел бы высказываться грубее, но похоже его что-то остановило и Карлос попросту устроился поудобнее, продолжая курить скрутку.

— Хочешь поменяться? — спросил Макс, переведя взгляд на Карлоса. — Я не против того, чтобы присмотреть за овцами. И согласен переночевать там, в палатке.

Он заметил этот слегка нервный вздох, который сменился озабоченным выражением лица.

— Да не в этом дело. — процедил Карлос сквозь зубы. — А в том, что мы оба должны ночевать здесь, в лагере. Между прочим, эта чертова палатка воняет.

— Я могу ночевать там.

На минуту молчание повисло в воздухе, и Макс заметил, как Карлос стал нервно сжимать папироску между зубами.

— Да говорю же тебе, ты из-за этих проклятых койотов за ночь не меньше дюжины раз вскочишь. Я бы с радостью поменялся, только предупреждаю: готовить я совсем не умею. С консервным ножом вот еще управлюсь.

Макс не понимал, почему Карлос пытался его отговорить до последнего. Но он следил за его взглядом, бегающим по небу. За пальцами, что сильнее скрещивали скрутку. И интонации, которая казалась ему не совсем естественной.

— Ну, значит, хуже меня уже всяко не будете. Конечно, давай поменяемся, я не против.

Они еще час просидели под желтым светом керосиновой лампы, и около десяти Макс оседлал Медь, хорошего ночного коня, и поехал по мерцающему изморозью полю к овцам. С собой парень прихватил остатки бисквитов, банку джема и термос с кофе. Он сказал, что останется на пастбище до ужина, чтобы лишний раз не возвращаться.

***

— В первую же ночь подстрелил койота, — вечером заявил Макс Карлосу, плеская себе в лицо горячей водой, взбивая мыльную пену и надеясь, что лезвие еще может срезать хоть пару волосков. Сайнз чистил картошку. — Здоровая тварина. Держу пари, задрал не одного ягненка. А выглядел так, будто запросто сожрал бы верблюда. Тебе нужна горячая вода? Тут ее много.

— Она вся в твоем распоряжении.

— Ну, тогда я постараюсь вымыть все, до чего дотянусь, — сказал он, стягивая сапоги и джинсы. Карлос заметил, что ни трусов, ни носков на Максе не было. Странно было наблюдать за тем, кто буквально не имел стыда и совести. Эта откровенность нравилась Карлосу, от чего он только хмыкнул, продолжая чистить картошку.

Ребята устроили шикарный ужин у костра: банка фасоли каждому, жареная картошка и кварта виски, которую они пили из одной бутылки по очереди. Сидели, опершись спинами о бревно, ощущая жар от подошв сапог, шпор и от медных заклепок джинсов, нагревшихся у костра, и передавали друг другу бутылку до тех пор, пока бледно-лиловое небо не стало бесцветным и на них не опустилась прохлада. Оба пили, курили сигареты, время от времени вставали по нужде. Когда они подбрасывали в костер новые ветки, чтобы еще посидеть и поддержать разговор, искры взмывали вверх, оставляя за собой дугообразный след.

Они беседовали о лошадях и родео, о том, что происходит на рынке сырья; вспоминали, какие с ними были несчастные случаи и травмы; о собаках, которые были у них лично и у их знакомых; о призыве в армию; о ранчо Карлоса, где остались его мать и отец; о семейном гнезде Макса, которое много лет назад разрушила смерть родителей. Макс рассказывал, что когда-то его отец был довольно известным ковбоем, но все секреты своего мастерства держал при себе, никогда не помогал ему советами и ни разу не пришел посмотреть, как сын держится на лошади или быке, хотя сам посадил его на тренажер, когда тот был еще пацаном.

А Карлос сказал, что его интересует только та езда, которая длится дольше восьми секунд и обладает маломальским смыслом. Макс ответил, что, по его мнению, в призовых деньгах очень даже есть смысл, с чем тот был вынужден согласиться. Они уважали мнения друг друга и благодарили судьбу за то, что она нежданно послала им компаньона. Они забывались, изредка поглядывая друг на друга, когда передавали бутылку. Но это было весело. Особенно, осознавать тот факт, что Карлос иногда мог поперхнуться алкоголем.

Макс, возвращаясь в ненадежном хмельном свете назад, к овцам, скакал навстречу ветру и думал о том, что никогда еще ему не было так хорошо. Ему казалось, что он может одним махом достать луну с неба.

Настолько он блистал после вечера с ним.

Карлосом.

***

Лето шло своим чередом: они перегнали отару на новое пастбище, перенесли лагерь на другое место. Расстояние между пастбищем и лагерем стало длиннее, а ночные поездки — дольше. Но Максу эти поездки давались легко, он спал в седле с открытыми глазами. С каждым днем парень все меньше времени проводил с овцами. Карлос наловчился извлекать пронзительные трели из губной гармошки, а Макс оказался обладателем приятного, с хрипотцой голоса. За несколько вечеров им удалось освоить несколько песен. Ферстаппен знал слова непристойной формы. Карлос попытался исполнить песню, которая больше всего ему нравилась — грустный гимн «Иисус, ходящий по воде», который он слышал от матери, верившей в Святую Троицу. Карлос пел его в торжественнотраурном темпе, попадая в унисон с далекими завываниями койотов.

И между этими песнями, Макс любил подглядывать на него, понимая, что Карлос являлся кем-то особенным в его глазах, тем кто мог смеяться с ним и просто смотреть вдаль.

— Уже поздно ехать к этим чертовым овцам, — сказал однажды Макс, пьяный до головокружения, покачиваясь на четвереньках. Ночь выдалась холодная, и, судя по положению луны, был уже третий час ночи. Камни в низине светились бело-зеленым светом, а резкие порывы ветра то прижимали пламя костра к земле, то бросали вверх снопы искр, похожие на кометы.

— У тебя есть лишнее одеяло? Я тут подремлю минут сорок, а как солнце взойдет, сразу поеду.

— Ты тут себе зад отморозишь, когда костер погаснет. Лучше спи в палатке.

— Вряд ли я что-нибудь почувствую.

Макс забрался под брезент, стянул сапоги, улёгшись чуть поодаль от Сайнза, а потом разбудил Карлоса клацаньем челюстей. Мужчина устало вздохнул, наблюдая за тем, как парнишка буквально дрожит.

— Господи! Хорош шуметь, давай иди сюда. На спальном мешке места хватит. — раздраженно сказал Карлос, сонным голосом. Он притянул парня поближе, так чтобы их тела соприкасались. Максу это не совсем понравилось, но вскоре он почувствовал облегчение и только расслабленно принял объятия Карлоса. В мешке оказалось достаточно места и тепла, и очень скоро их отношения стали значительно более близкими. Они ощущали друг друга; слышали сердцебиение, приглушенные вздохи и нежные прикосновения, которые были под адресатом «невзначай».

Макс шел во всем до конца — будь то строительство забора или трата денег.

Макс проснулся на рассвете, когда все вокруг было залито красным светом.

К черту овец!

Подумал он, боясь сдвинутся с места. Рука Карлоса, будто связанная с ним, лассо, прижимали парня ближе, так что его ладонь касалась груди Макса. Было странно, лежать с кем-то настолько близко. Особенно, если это тот, кого бы Ферстаппен хотел называть.. другом?

Но, похоже Карлос не ощущал ничего странного. Ведь его ладонь коснулась волос Макса, став аккуратно, перебирать мягкие пряди. Что-то окатило тело Ферстаппена, от чего он задержал дыхание и постарался закрыть глаза. Сердцебиение, что утыкалось в спину Макса, перебивало его громкие мысли.

Но.

Что-то пошло не так.

Мягкие губы Карлоса коснулись макушки парня. Да, возможно это было случайно, но не мог же этот глупый поцелуй переместиться к затылку. Макс повернул голову на Карлоса и тут же замер от пропустившегося его сердца удара.

Эту ухмылку он запомнил навсегда и как его ладонь коснулась лица и затянула Макса в страстный поцелуй. Губы обжигало горячим дыханием, что перемешалось с тихим мычанием Ферстаппена. Он не знал, что делать, поэтому просто принял это, как должное.

Карлос целовал, жадно, почти с некой грубостью, которая выражалась в покусывание губ, от чего они начинали кровоточить. Но тут же ладонь Сайнза скользнула ниже и Макс сначала хотел вырваться из его хвата, но Карлос буквально навис над ним, крепко сжимая его в поверхность.

Там, на горе, их было только двое — парящих в упоительном холодном воздухе, рассматривающих спины ястребов и движущиеся огоньки фар проезжавших по низине автомобилей. Они существовали где-то над будничными заботами, вдали от лая овчарок, доносившегося до них по ночам.

Они считали себя невидимыми.

Эти вздохи перемешались с тоносившимися приглушенными стонами Макса. Он ощущал впервые то, что ему было дозволено чувствовать сейчас. Но какого было его удивление, когда Карлос неожиданно для него замер, отстраняясь от парня. Он глазел на него, а Макс на него. Не понимая в чем проблема, Ферстаппена хотел было что-то спросить, но его перебили:

—Я сменю тебя сегодня, — он надел шляпу — прости.

Спускаясь по склону, Макс чувствовал, что медленно, но неотвратимо и беспомощно проваливается в неизвестность.

Бригадир заплатил им за работу, оба при этом почти все время молчали.

— Ты вернешься сюда следующим летом? — спросил Карлос на улице, уже стоя одной ногой на земле, спускаясь с трейлера.

— Вряд ли. — Ветер поднял столб пыли, и воздух наполнился мелким песком. Макс прищурился. — А ты приедешь на будущий год? — Он старался не смотреть на синяк на губе Карлос, след от укуса, которым Макс наградил его в их последний день на горе.

— Если не найду ничего получше.

— Ну, что ж, думаю, еще увидимся. — Макс поджал губы, скрещивая руки на груди.

— Конечно, — сказал Карлос, и они обменялись рукопожатием и потрепали друг друга по плечу.

Их разделило время.

И неразделенные чувства.

Зная, что деньги для них, была самая худшая награда.