ттак

Утро наступило неохотно, будто кто-то открыл глаза, но не решился встать с кровати. Свет просачивался сквозь узкие оконца, застекленные как будто жирной плёнкой. В комнате было душно и пахло... чем-то древним. Вряд ли благодатью.

— Это что, сыр? — пробормотал Владимир, вжавшись плечом в Матвея. — Или это я?

— Это ты, — без эмоций отозвался тот и потёр виски. — И ещё стена. И, возможно, вековая скорбь.

Комната была маленькой. Каменные стены, деревянная скамья, на которой они вдвоём лежали в стиле «укладывайся как хочешь, но без роскоши», и дверь — массивная, с железными петлями, заколоченная изнутри. Кто-то оставил им миску воды и лепёшку, которую Владимир уже уронил.

— Так. Давай спокойно. Что это за место? — он сел, почесал затылок. — Последнее, что я помню — это поезд. Потом туннель. Потом что-то… белое?

— И пение, — вставил Матвей, сидя на полу и разглядывая собственные кроссовки, будто они могли подсказать путь к спасению.

— Ага. А потом бац — католики.

---

Их выпустили только к обеду. В коридоре стоял высокий монах — тощий, будто сшитый из лент. Он молча кивнул и повёл их за собой. Говорить, как выяснилось позже, здесь было вообще не принято. Всё — жестами, взглядами и редкими латинскими молитвами, от которых у Владимира шевелились волосы на затылке. То ли потому что страшно, то ли потому что красиво.

Матвей шагал за монахом, как будто уже прожил здесь год. Спокойный, безропотный, с выражением «ну, это не худшее утро в моей жизни». Владимир же оглядывался на каждый гобелен, как будто ждал, что оттуда вылезет демон с кадилом.

— Матвей, ты уверен, что это не сон?

— Хочешь ущипну?

— Только не язык.

Они оказались в зале — огромном, с потолком, который прятался в темноте, как мысли у уставшего человека. По углам стояли свечи. На полу — деревянные доски, гладкие от времени. В центре — круг монахов. Всё молча. Молятся, что-то шепчут — и тут же один из них подходит к Матвею и передаёт книгу.

— Это что, приём на работу?

— Похоже. И ты не проходишь собеседование, если не умеешь молчать, — буркнул Матвей.

Но Владимир уже начал листать страницы.

— Тут что-то о «чистоте духа», «временном покое», «искуплении через молчание» и… ага, вот оно! «Обет молчания длится до того момента, как человек осознает, зачем пришёл».

— Звучит как сломанный квест. И вообще, я сюда не приходил, меня сюда притащили!

— Значит, тебе придётся тут остаться, пока не дойдёт.

— Шутка дня, — выдохнул Владимир, хлопнув книгой. — А если я буду говорить?

Монах рядом кашлянул — медленно, грозно. И вытянул из-под рясы деревянную указку.

— Ах, ну ладно, я понял, — Владимир сложил руки на груди. — Обет так обет.

---

Позже они получили свои «комнаты» — скромные ячейки с кроватью и иконой. Матвей сразу лёг, закинув руки за голову.

— Может, мы умерли?

— Надеюсь, нет. Потому что тогда это самый унылый посмертный опыт в истории.

— Но ведь здесь… спокойно.

Владимир на секунду замолчал. В коридоре звенело что-то стеклянное. Где-то далеко кто-то играл на органе. Мир был закрыт от всего, кроме себя самого.

— Спокойно, да. Но не по себе.

— Может, оно и надо. Помолчать.

— Я и так молчал. Годами. Только внутри.

Матвей открыл один глаз и повернул голову:

— Тогда, может, это не случайность, что мы здесь.

Владимир не ответил. Только лёг на спину и уставился в потемневший потолок.

В монастыре, где молчание — язык, а одиночество — форма общения, двое случайных людей оказались рядом. Один — с бунтом в голосе. Второй — с тишиной в сердце. Оба — не по своей воле.

И обоим, кажется, придётся вспомнить, кого или что они потеряли до того, как сюда попали.

Иначе выбраться не получится.