torna a casa. tre.

— Как прекрасно, что ты вернулся домой.

Юнхо не знает, почему стоит посреди комнаты и почему слышит этот голос. Знакомый, как и силуэт в тени — на него не падает ни единого лунного луча, что просачиваются сквозь приоткрытые шторы. В другой стороне Минги мирно сопит на кровати, даже и не думая просыпаться, хотя голос громкий, усмешка звонкая, а сам Юнхо шагает по старому паркету тяжело. Тот скрипит в некоторых местах, но Минги никак не реагирует, будто зачарованный сладким сном.

— Какой дом? Я здесь впервые. Это место никогда не было моим домом.

Иногда, думает Юнхо, стоит сделать вид, будто он знает меньше настоящего. Некоторые люди — и тем более некоторые призраки — порой оказываются разговорчивыми, когда видят в собеседнике несмышлёного дурачка.

— Но Шин Юджин жил здесь.

— Правда. А что потом стало с ним?

— Понятия не имею. Я же умер.

— Ханыль…

Юнхо пробует подойти ближе, руку протягивает, будто ухватиться за одежды желает. Ханыль отстраняется резко, и шанса коснуться не оставляя. Смеётся снова, громче прежнего.

— Мне правда жаль, что так вышло.

И даже если это ложь — может, это именно те слова, которые нужны некпокоенному, убитому совсем молодым юноше.

— Шин Юджин через год или, может, через два расстался с господином Минджэ. Потому что господин встретил своего истинного омегу, и они поженились. Шин Юджин уехал далеко-далеко и, как я подслушал, прожил долгую жизнь. Он умер в восьмидесятых годах, не помню точно. Помню, что это был март. Двадцать третье число.

Именно в этот день, но несколькими годами позже родился Юнхо. И, хоть он уже понимал связь их душ, его в моменте всё равно передёргивает. Потому что всё подтверждается окончательно, значит он…

Убийца. Он трёт руки о штаны, будто кровь пытается с них убрать.

Одни грешники отправляются на вечные мучения на ту сторону, другие возвращаются — не простыми людьми, а связанными с тем миром, который пытались менять. Юнхо отправил туда человека, которому наверняка было рано умирать. И теперь Юнхо видит их всех и избавиться от этого никак не может, пока не сгинет сам. Наказание его души простое, но действенное. Не стань он шаманом — наверняка бы сошёл с ума раньше, чем окончил школу.

Интересно, что сделал его наставник в прошлой жизни, что получил такое же наказание? И почему всегда называл это даром, не углубляясь в его природу…

— Ты был рад его смерти?

— Нет.

Ханыль наконец выходит из тени. Непрозрачный, телесный, как обычный человек, просто очень-очень бледный. Он в той же окровавленной одежде, а в глазах его, несмотря на показное спокойствие, читается усталость. И почему-то животный страх.

— Он прожил слишком много. Это несправедливо. Он даже не попытался освободить мою душу, просто уехал, будто ничего не случилось!

— Я здесь, чтобы помочь тебе.

Юнхо хватается за этот шанс узнать больше, ладони на чужие плечи кладёт. И на этот раз Ханыль не сопротивляется.

— Я знаю, что нужно сделать.

В его глаза смотреть — становится не по себе, но Юнхо старается. Он должен, это его работа и его миссия как участника тех событий.

Ханыль головой качает и всхлипывает, будто не верит вовсе.

— Мне нужно, чтобы ты показал свою могилу. Ты ведь помнишь, где оно? Я помогу, просто сделай это. И тогда ты сможешь закрыть глаза. Наступит покой.

— Правда?

— Обещаю.

Он смутно помнит, как выходит на улицу, зато отчётливо чувствует ночную прохладу — как ветер бьёт в лицо и как влажно, будто вот-вот снова пойдёт дождь. Босые ноги ступают по земле, и это странное, давно забытое ощущение прямиком из детства. Никакого страха, что в плоть вдруг что-то вопьётся, никаких сомнений. Юнхо просто идёт всё глубже и глубже в лесную чащу, прямиком за Ханылем.

Кроны деревьев начинают перекрывать тот тусклый свет, но силуэты различимы и так. Главное, что Юнхо видит чужую спину — ссутулые плечи подрагивают, когда Ханыль останавливается перед одним деревом.

На первый взгляд оно абсолютно такое же, как все в округе. Но Ханыль указывает пальцем на ствол — на нём ножом нацарапан крест, причём так давно, что стал уже плохо заметен.

— Здесь.

И Юнхо осторожно подходит ближе, почти вплотную. Рассматривает крест — наверняка его сделал Юджин, тем же ножом, которым и убивал.

Другой человек на месте Юнхо не понял бы, почему ответственность давно умершего Юджина перешла на плечи Юнхо. Но Юнхо знает прекрасно — всё сложнее, чем может показаться. У человеческой души несколько воплощений — жизней. И если в прошлом случилось нечто ужасное, то в новом воплощении обязательно появляется шанс всё исправить. У каждого. Иначе никакого покоя, только вечные неописуемые страдания, а их не заслуживает ни единая душа, даже самого отъявленного мерзавца.

Судьба так складывается, что всё происходит именно тогда, когда должно.

— Тебе действительно жаль? Ты не соврал?

Голос тихий, хриплый — прямо над ухом. Юнхо вздрагивает. И тут же обнаруживает, что лживые слова, какие были до этого, не слышны вовсе. Он шевелит губами, но звука нет, будто в моменте он стал немым.

Нужна правда, проскальзывает в мыслях.

Но Ханыль не должен знать правду, иначе ничего не выйдет, проскальзывает следом.

— Понятно.

И за горькой усмешкой следует боль — по затылку, сильная настолько, что перед глазами всё плывёт, белеет и в конце концов темнеет. Земля холодная.

***

Это был плохой сон, думает Юнхо, приходя в себя. И очень реалистичный, крутится в голове, пока он пытается перевернуться на другой бок и на ощупь притянуть к себе Минги. Но чувствует вдруг прохладу и влагу земли, а в нос ударяет какой-то непонятный, неприятный запах.

Юнхо глаза распахивает моментально и вскочить пытается, но тело слушается плохо, и он падает обратно, прямо лицом в траву. Противно.

— Юнхо! Юнхо!

Минги где-то там, недалеко, надрывает голос так отчаянно, что сердце сжимается от боли. Юнхо набирает побольше воздуха в лёгкие.

— Я здесь!

Слышатся шаги, быстрые настолько, что удивительно становится, как Минги ни за что не зацепляется и нигде не падает, пока бежит сюда. Уже светло, и его силуэт, появляющийся между деревьев, виден отчётливо.

Юнхо вновь встать пытается, уже осторожнее, рукой за дерево придерживаясь. Получается как раз к тому моменту, когда поспевает Минги, и Минги подхватывает его, замёрзшего и всего в грязи. К себе прижимает — несильно, чтоб вдруг боли не доставить, и трепетно, как самую важную в жизни драгоценность.

— Боже мой, что случилось? Я проснулся на рассвете, Вас нет, я подождал, потом пошёл искать, и там были следы… Ваши, чьи-то ещё, и я так перепугался, Юнхо, так перепугался! — он будто не дышит даже, когда говорит всё это сплошным потоком.

Одного жеста — Юнхо хлопает его по плечу, — оказывается достаточно, чтобы Минги закусил губу и подождал хоть какого-нибудь ответа.

— Всё в порядке, — уверяет он хрипло. Горло побаливает, да и всё тело дрожь пробирает. — Пойдёмте в дом. Я всё расскажу.

Минги предлагает, хоть и очень осторожно, на грани с неловкостью, помочь Юнхо принять ванну. Потому что он слаб и он весь в земле, будто сам из неё вылез. Но это ощущается неправильным, и Юнхо отказывается, хотя руки его слушаются с трудом. Он жалеет, но уже не смеет позвать Минги, занятого приготовлением завтрака.

Горячий чай немного помогает. Горло перестаёт саднить так сильно, но Юнхо продолжает шмыгать носом. В том числе от того, как ему не по себе — Минги, человек, который нанял его на работу, вынужден заботиться за ним.

Впрочем, кажется, они уже и так не совсем в рабочих друг с другом отношениях.

— Так расскажете? — просит Минги осторожно.

— Да, я… не знаю, честно говоря. Я был уверен, что сплю. Он повёл меня к своей могиле, потому что я попросил об этом, а потом…

Нет, лучше ещё больше не беспокоить Минги, думает Юнхо. И про шишку на затылке, которая уж очень болит, не рассказывает.

— …Кажется, я просто потерял сознание.

О том, что такие призраки, как Ханыль, должны быть бестелесными в реальном мире, а Юнхо его касался, он решает тоже умолчать. Это никак не поможет, только Минги скорее всего станет сильнее переживать. А он и без того бледный, невыспавшийся и наливает чай дрожащими руками.

— И простудились, — хмыкает Минги. — Но не переживайте, здесь достаточно лекарств. Главное, чтоб Вы сейчас соблюдали покой.

— Нет, — отрезает Юнхо. — Последний ритуал нужно провести как можно раньше. Лучше всего — прямо сейчас.

И он бы не спешил так сильно, если б Ханыль оставался призраком в обычном своём проявлении. Но он, должно быть, из-за присутствия в доме обоих убийц, набирается сил. Неизвестно, что будет завтра. Неизвестно, что будет даже через несколько часов.

— Как скажете, но…

Минги вдруг головой мотает и отворачивается, отмахивается, будто отказываясь говорить. Но Юнхо, даже несмотря на забитый нос, чувствует его запах — усиливающийся, будто в организме всплеск гормонов. Это ещё не течка, да и такие люди, как Минги, наверняка сидят на таблетках, но его омега точно не спокоен — цитрус ощущается особенно кислым.

— Там собирается дождь, я знаю, — пытается Юнхо сказать о другом, будто именно так его понял. — Но нам нужно это сделать. Простите, Минги, но да, нам обоим. Потому что это касается и меня, и Вас.

И тогда Юнхо наконец рассказывает — не всё, но многое. Описывает ту самую ночь, то убийство, кем были те люди. Сложно поверить в перерождение душ, но Минги будто верит сразу и явно испытывает облегчение.

Потому что понятно теперь становится, почему их так сильно тянет друг к другу. Судьба порой жестока.

— Ох, это так ужасно, — качает он головой, когда дослушивает. — Но мы правда должны… откопать его?

— Да, и перезахоронить. Это единственный способ.

Минги нервно сглатывает, но согласно кивает. Вряд ли он, когда звонил Юнхо, думал о том, что будет выкапывать мертвеца. Но для Юнхо это скорее обыденность, нежели что-то, выходящие за рамки привычной жизни.

***

Дождь начинает предсказуемо — тучи сгущались последние пару часов. Он моросит мелкими каплями, прохладными, но когда они касаются кожи, становится уж очень неприятно.

Надо было взять зонты, но руки заняты. Для того, что правильно провести ритуал, нужно немало вещей.

В ханбоке неудобно, но Юнхо уверен, что времени переодеваться не нашлось бы. Высокие ботинки, найденные Минги в одном из шкафом, не сильно спасают от грязи — ноги тонут в ней, пачкаются, а она прилипает к обуви, делая каждый следующий шаг всё более и более тяжёлым. И у Юнхо какое-то странное предчувствие, необъяснимое, но такое сильное, что он вдруг останавливается.

Глаза закрывает и молча, рта не открывая, молится. Верховные Духи ещё не отвернулись от него, но уже и не смотрят так прямо и пристально, как раньше — это чувствуется с каждым словом, произнесённым в голове. Они не откликаются.

Он им мешает. Он сильнее, чем Юнхо думал.

— Что такое?.. — осторожно спрашивает Минги, погодя с минуту.

Юнхо мотает головой и глаза открывает. Они идут дальше, пока не достигают того самого дерева.

Дождь усиливается, превращаясь в самый настоящий ливень. Ханбок быстро промокает насквозь, потому что Юнхо отказался взять у Минги куртку — тогда он остался бы в одной рубашке и тоже промок бы, простыл, если не слёг с чем потяжелее. В их обстоятельствах это совсем не нужно.

Капли попадают в глаза, в рот и в нос, в уши тоже, а мокрые волосы противно прилипают ко лбу и к шее. Юнхо кажется, будто это не просто ливень — будто просто на них льют воду нескончаемым потоком. Древко лопаты распухает, пара занос вонзаются в пальцы.

Но Юнхо копает. И Минги копает тоже. Размоченная дождём земля поддаётся как нельзя хорошо.

Мышцы ноют. И на ладонях, кажется, уже мозоли.

В Минги же словно нет такой усталости, либо он хорошо это скрывает. Он копает, не переводя дух вовсе, а в какой-то момент очень настойчиво начинает убеждать Юнхо, что ему стоит отдохнуть.

— Всё в порядке, — повторяет Юнхо уже в который раз и в который раз ему верят.

Но он даёт себе возможность замедлиться и оставить на Минги основную часть работы.

В какой-то момент лопата ударяется о твёрдое с характерным звуком.

Неглубоко получается, но и Юджин и Минджэ вряд ли могли сделать по-настоящему глубокую и большую могилу за те часы до рассвета, когда пытались убрать тело. Они спешили настолько, что даже не положили его нормального — он на боку, причём лицом вниз.

За эти сто лет остались одни кости.

Минги, заметно, сдерживает рвотный позыв, когда видит скелет полностью. И, хоть пытается держать, всё же отходит в сторону. И его сильно тошнит.

Юнхо от этого внутри весь сжимается. Но делать вид, будто всё хорошо, — лучшее, что он умеет.

— Вы можете отдохнуть. Теперь я сам.

Только Минги отказывается, потому что он не может сидеть сложа руки даже в текущем состоянии.

И он с ужасом смотрит, как Юнхо берёт кости голыми руками, будто нет в этом совершенно ничего такого ужасного и мерзкого.

Это кости человека, которого Юджин и Минджэ лишили жизни. Минги не должен их трогать, он почувствует то же, что и Юнхо — всё то, что испытывал Ханыль, когда ему наносили удар за ударом.

Не страх, а отчаяние. Не боль, а желание всё поскорее прекратить. Не осознание предательства, а попытки проклясть тех, кто его совершил.

Юнхо кажется, будто на ладонях остаются ожоги. И он старается незаметно кожу осмотреть — ничего не видит, хотя ощущение покалывания не пропадает.

Он держит кости, а Минги их промывает чистой водой. Одну за одной, и все они отправляются в мешочек, а тот — в сундук. Дождь ещё идёт, но эта вода иная, она не поможет очиститься. Она сделает только хуже, и потому этих капель приходится всеми силами избегать.

Наконец сундук захлопывается, и Минги поворачивает ключ.

Они не считали, сколько прошло времени, но по ощущениям — целая вечность. Хочется пить, а вода закончилась. И хочется просто сесть хотя бы на минуту, потому что ноги болят, но возможности просто нет.

Мокрая одежда липнет к телу просто отвратительно, когда Юнхо помогает Минги опустить сундук на дно ямы. Нет смысла хоронить Ханыля в другом месте. Достаточно и этого, просто нужно всё сделать правильно.

Кости его теперь разложены аккуратно, очищены и больше не запачкаются. Череп пустыми глазницами смотрит вверх, к солнцу, заслонённому чёрными тучами.

Юнхо садится на колени на самый край, руки складывает в молитве.

— Отпустите его душу в мир иной, отпустите и проводите, о, Верховные духи Древа, Огня, Земли, Металла и Воздуха.

Он повторяет трижды, прежде чем взять горсть земли и кинуть в яму.

Минги, ведь ему объяснили порядок действий, кидает вторую горсть. Только после этого они оба начинают закапывать могилу — это оказывается намного проще, хотя руки уже устали и совсем покрылись мозолями. Юнхо думает, что это пустяк по сравнению с тем, что и зачем они делают.

Зарывать оказывается намного легче. Дождь, кажется, перестаёт идти. Но он ветра с листьев то и дело падают капли, брызгаясь на всё вокруг.

На этот раз Юнхо опускается на колени сбоку от могилы, по правую сторону. Минги садится напротив, растерянный и где-то там внутри испуганный, хоть и старается этого не показывать.

Он тянет ладони к Юнхо, и тот берёт их в свои крепко почти до болезненного. Плевать, что всё тело устало, что руки в грязи, что он этими руками трогал человеческий скелет. Минги рядом, он смотрит с таким доверием, будто всю жизнь готов поставить на кон, будучи уверенным — Юнхо всё сделает правильно.

Он правда старается.

И глаза закрывает, склоняя голову. Шепчет едва слышно, но разборчиво. Хрипло, но предельно уверенно. Снова трижды — так нужно.

— О, Верховные духи Древа, Огня, Земли, Металла и Воздуха, помогите этой измученной душе успокоиться вечным сном.

Руки Минги холодеют, как и собственные. Это нормально. Души общаются с Верховными Духами — это незримо и совсем незаметно для Юнхо, но он знает, что такое происходит. Он надеется, что его собственной душе на самом деле жаль, что всё так вышло. За душу Минги не переживает — она чистая, светлая, как и сам Минги. В конце концов именно Юджин предложил совершить грех, а не Минджэ, заложник обстоятельств.

Может, обелять одного и очернять другого — не лучший вариант, но Юнхо готов принять удар на себя, если это поможет Минги прожить спокойно и долго.

Он ведь обычный человек, и если его продолжат преследовать духи, призраки или кто-то похуже, он сам не справится. Для Юнхо это нетрудно, он знает множество обрядов, носит обереги буквально на себе — в виде татуировок, — но Минги другой, для него воздействие иного мира может оказаться просто губительным. И Юнхо этого никак не может допустить, поэтому повторяет молитву ещё дважды.

Наконец ощущает, что она работает. Татуировка на шее горит, обжигает так больно, что хочется руками закрыть, припечатать, потушить. Но он не смеет отпустить Минги, терпит, зубы сжимая.

И слышит вдруг свист, переходящий в крик — настолько громкий, что оглушает на мгновение.

Он впивается ногтями в руки Минги, до красных следов, если не до маленьких ранок; глаза распахивает, но видит перед собой лишь свежую, ещё не утрамбованную землю.

И всё, вроде бы, действительно в порядке.

Пока они идут к дому, из-за туч выглядывают лучи солнца. Не греют, но освещают дорогу. И что-то, наверное, в голове Минги меняется, потому что он вдруг берёт Юнхо за руку. Осторожно, спугнуть боясь, но видит чужую улыбку и пальцы их уверенно переплетает.

***

— Мне позвонили сейчас по поводу дороги, — с такими словами Минги встречает выходящего из ванной Юнхо.

Теперь это правда ощущается неправильно, ведь призрака больше нет, и Минги может вернуться в свою комнату. Он этого, однако, не делает, и без стеснения смотрит на Юнхо, предстающего перед ним в одном халате.

— Да? И что там?

Где-то в глубине души Юнхо надеется, что дерево ещё не убрали, и он сможет остаться здесь на пару дней. Потому что здесь Минги, и уезжать… Он знает, что должен, но не хочет. С другой стороны — у Минги могут быть другие дела, наверняка есть и распланированы на месяцы вперёд. При первой возможности он сядет на самолёт, чтобы оказаться как можно дальше от страны, куда приехал спустя много лет и где нашёл лишь смерть родных, страх от призрака и отвратную погоду.

— Дерево убрали. Весь персонал вернётся сюда завтра утром.

— Понятно, — кивает Юнхо, губы поджимая. — Тогда я сейчас соберу свои вещи и, получается, могу быть свободен. Поспешу, скоро стемнеет. Номер счёта я Вам отправлял.

Тогда ощущалось неправильным сближаться, теперь — отдаляться.

Юнхо всего внутри скручивает. Он мог бы, если б не гордость, сказать всё, что накопилось внутри. И о поцелуе, и о влечении к Минги, о том, как прекрасно он пахнет. Юнхо мог бы рассказать, что как человек ощущает Минги своим, нужным ему человеком, а как альфа — своим омегой. Но это так странно, они знакомы едва ли три дня. Даже если были вместе в прошлой жизни — это совершенно иное. Те жизни прожиты, а текущие сложились так, что у Юнхо свой путь, а у Минги…

— Вы могли бы остаться хотя бы на эту ночь, — выпаливает Минги несдержанно и тут же оправдаться пытается: — Вы простыли, и день быть тяжёлый, и я… наверное, просто не хочу, чтобы Вы уезжали.

— Я тоже, — выдыхает Юнхо с облегчением, — не хочу уезжать.

Минги больше не выглядит испуганным — впервые с их встречи он спокоен, но в тот же момент внутри его что-то бушует, и Юнхо ощущает это на подсознательном уровне. Минги встаёт, подходит быстро, крупными шагами и его лицо в ладони берёт. Они сталкиваются лбами, но это небольно, просто ощутимо. Теперь Минги так близко, и смотрит он прямо в глаза, как не смотрел ни разу до этого.

С тем предельно сильным желанием, которое оказался больше не в силах скрывать.

— Спасибо, — шепчет он, едва ли не всхлипывает и ещё немного сокращает расстояние между ними: — Могу я?

— Да.

И тогда Минги целует, мягко, но напористо, показывая всем своим нутром, что отпускать не намерен. Его губы мягкие и тёплые, его язык юркий и горячий, и Юнхо решает на время уступить ему главенство, потому что он, в общем-то, не против целоваться именно так. Вместо этого Юнхо обнимает его, прижимая к себе: одну руку на талии оставляет, другой обхватывает широкую спину. До сих пор поверить сложно, что Минги — омега, но именно такой Минги, крупный и мускулистый, нравится Юнхо.

Он понимает, что Минги неловко развязывает пояс его халата, но не противится этому, наоборот — дёргает за пуговицы чужой рубашки, наверняка безумно дорогой, и они поддаются плохо. Одна всё же отлетает в сторону, но уже неважно.

Потому что Минги выглядит прекрасно, когда растрёпан и когда расслабляется, давая уложить себя на кровать.

И хочется целовать его всего, каждый сантиметр, пока губы не высохнут совсем. Минги отзывчивый, он тянется к прикосновениям, хнычет от того, как Юнхо языком мажет по коже. Минги пахнет кисло-сладко, и этот аромат забивается в нос настолько, что все мысли Юнхо концентрируются на нём одном. На Минги, который здесь, млеет под его прикосновениями, с которым хочется стать ещё ближе. И невообразимо сильно хочется коснуться изгиба его шеи, там, где запаховая железа, чтобы в утонуть и в сладкой ванили, и в кислом цитрусе, и в чём-то ещё древесно-терпком.

Хочется укусить, пометить, но Юнхо держится и не позволяет себе этого. Просто облизывает ещё и ещё, вынуждая Минги хныкать от того, как он обделён внизу.

И Юнхо тянет руки, но вовремя себя останавливает. Ему не давали согласия. А неизвестно, что на самом деле движет Минги — разум или же желания, продиктованные его внутренним омегой.

— Вы уверены, Минги?

— Да, с того самого момента, как увидел Вас.

Сердце сжимается, поражённое. Юнхо ожидал любого ответа, но не такого — доводящего до того, что он теперь не может перестать улыбаться. И когда вновь целует Минги, и когда от одежды избавляет, и когда касается наконец там, где и сам очень хотел.

У Минги, как у омеги, аккуратный член, и отзывается на каждое прикосновение. И Минги влажный, почти готовый принимать.

Почему-то Юнхо казалось, что Минги из тех, кто стесняется своей сущность или, может, даже не признаёт её. Но Минги так наслаждается тем, какой он — открытый, нуждающийся в ласках омега, — что все сомнения отпадают, а внутри всё только сильнее скручивает.

Юнхо уедет завтра, но прокручивать этот момент в голове будет ещё долго.

То, как Минги сипло стонет, как сжимается на его члене, а потом от монотонных ласк расслабляется. То, как Минги обхватывает ногами его талию и к себе притягивает, целуя и целуя, будто насытиться не может. И то, как руками лицо закрывает практически на пике, — всё это происходит на самом деле, но Юнхо едва верит. Он убирает его руки от лица, целует родинки одну за другой, прикусывает ключицу совсем несдержанно.

Замирает, только рукой помогает Минги, и жмурится от того, как он сжимается. Капли остаются на ладони, и Юнхо протирает её о простынь, прежде чем лечь рядом с Минги.

И смотрит на него, не зная, что ожидать.

— Я не хотел бы, чтобы Вы уезжали один, Юнхо.

Минги звучит уверенно, почти что твёрдо. Его намерения ясны, и Юнхо остаётся кивнуть.

— Я живу в Сеуле, хотя такие командировки, как эта, для меня не редкость.

— Хорошо. Я как раз хотел туда перебраться.

— И спешу заверить, — Юнхо издаёт смешок, — что такие связи, как эта, во время командировок у меня обычно не случаются. Вы первый и, уверен, единственный.

— Не сомневаюсь. Тогда завтра позволите мне встретить персонал? И поедем.

— И поедем.

***

Юнхо садится за руль уже отдохнувшим. На душе тепло и спокойно, всё плохое он решает оставить в стенах этого особняка. Забирает хорошее — забирает Минги, теперь уже его Минги. Пускай они знакомы совсем немного, теперь у них появится достаточно времени узнать друг друга получше.

Хочется верить, что из этого выйдет что-то по-настоящему хорошее и долгое. Хочется просто держать Минги за руку и никогда не отпускать.

На мгновение, когда Юнхо смотрит в зеркало заднего вида — прямо на особняк, — становится не по себе. То самое плохое предчувствие, то ощущение…

Пропадает так же спешно, как и появилось. Юнхо выдыхает и старается выкинуть его из головы.

Минги даже ничего не замечает, поглощённый рабочим разговором по телефону.

Они узнают только через время, что в тот самый момент Ханыль стоял на ступеньках особняка и смотрел им вслед. Узнают, что дождевая вода стала не просто маленькой помехой, усложнившей обряд, — она его напрочь испортила. Узнают, что Верховные Духи не послушали заблудшую душу Юнхо и не помогли очиститься от его собственных грехов.

Узнают, когда Ханыль, обредший телесность, однажды постучится в их дверь.

И тогда не получится обойтись обрядом. Но никто не сможет разрушить их жизни и их окрепшую с годами связь.