too close to stay

— Но почему Джено? – исходит из ренджуновых губ. Он звучит слишком устало, слишком изможденно. Будто собрал все свои последние силы на эти три короткие слова. Ренджун чувствует — как тот вытекает из его рук. Проходит сквозь пальцы — словно сыпучий песок. Сколько бы он не старался быть ближе к Джено, коснуться его, младший отталкивет от себя. Каждый раз, когда Ренджун делает шаг вперёд, Джено делает два шага назад.

Он и сам не понял, когда Джено поселился у него в голове. Теперь он — в каждом слове, в каждом взгляде перед сном, в улыбке, в надежде, что когда-нибудь… всё будет взаимно.

Тот просто топчется на месте, мнется, пытаясь найти хоть какой-нибудь ответ. А потом Ренджун слышит бесчувственное:

— Лучше бы ты был девчонкой.

Тупая боль проносится по затылку китайца. Ему казалось, что Джено своими словами прошёлся по его телу каким-то тяжёлым предметом. В ушах что-то трескается, сердце останавливается ровно на две секунды, и ровно пять секунд нужно Ренджуну чтобы прийти в себя. Он сжимает кулаки пытаясь сделать ровный полноценный вдох выдох, и сквозь зубы с явным шипением от него прилетает:

— Знаешь что? Пошел ты к черту, Ли Джено.

Грудь обжигает что-то горячее. Было больно, неприятно, будто Ренджун съел огромный кусок стекла. В горле стоял огромный ком, а мысли скакали, разбиваясь друг о друга. Казалось в голове у него огромная буря — торнадо из множества эмоций. Ренджун чувствовал предательство, ему хотелось пожалеть себя, забиться в угол, и никогда не чувствовать всего этого.

— Я чёртов год потратил на тебя, – сипит он от злости. Затем поднимает полный гнева взгляд на младшего. – Сраный год бегал за тобой как побитая собачка, пытался добиться хоть каплю твоего внимания.

Джено вздрагивает. Закрыв глаза на секунду, словно пытаясь привести мысли в порядок, он выдыхает через нос. А после пытается коснуться старшего, на что получает очевидный отказ с ренджуновой стороны. Сжимает свои волосы у корней, будто таким образом пытается вытащить из себя ответ. Затем сразу же опускает руки.

— Ренджун...

— Заткнись Джено. — голос его дрожит, — Я грёбаные двенадцать месяцев плясал под твою дудку. Делал все что ты захочешь, – Ренджуну трудно проговаривать эти слова вслух.

— Ты звал, — я приходил. Ты хотел, — я отдавался.

Произнесенные слова заставляют его дышать чаще, открывать рот чуть шире, и каждый раз закрывать глаза — чтобы пальцами помассировать виски. Он указательным пальцем тычет в грудь младшего ощущая, как тот напрягается, будто ждал удара, но всё равно не готов к нему.

— И знаешь, что? Тебя почему-то тогда не волновало.

— Тебе было все равно на то что я девчонка, когда брал меня за стенкой — там, где спал твой лучший друг.

Ренджун вскидывает свои брови вверх в немом вопросе, и даже не ждёт ответа.

— Каждый раз, когда ты меня звал, я приходил к тебе будто у меня нет своих дел. Бросал всю свою работу, лишь бы побыть с тобой лишнюю минуту.

А Джено…

Он словно глотает слова Ренджуна. Стоит с опущенными руками, молчит, будто каждое услышанное признание оставиляет шрам. Губы приоткрыты, глаза мечутся — растерянные, виноватые.

— Я… я не знал, — говорит наконец. Тихо. Почти шепчет. — Не знал, что тебе настолько больно. — Я правда не хотел, чтобы всё так вышло. Просто… я не понимал, как к тебе относиться. Ты был всегда рядом. Слишком рядом. Я…

Он зажмуривается, сжимает кулаки.

— Я боялся, что если дам тебе шанс — то потеряю контроль. Над собой, над всем. А я не знал, что делать с тем, что чувствую.

Он делает шаг вперёд. Осторожно. Словно боится сломать ещё что-то.

Теперь Ренджун делает шаг назад. Воздух, казалось, стал тяжелым. Будто в лёгких не хватает места, чтобы вдохнуть. Он задыхается не от слов Джено — от их лицемерия. От того, как поздно они прозвучали.

— Всё ты знал, Джено. — Голос уже не дрожит, он холодный, ровный, с такой болью, что можно порезаться. — Ты отталкивал меня, будто я мусор. Будто я — ошибка. А потом, когда тебе становилось одиноко, когда тебе нужно было тепло, внимание — ты звонил мне. Тянулся. И я приходил. Каждый раз, как по щелчку пальцев.

— Хён, я…

— Замолчи уже. Разберись сначала в себе, хорошо? — Ренджун старается сдержать свой гнев, пытается не сорваться. — он делает вдох, слишком резкий, как будто воздух колет лёгкие. Гнев пульсирует в висках, под кожей, в сердце. Он пытается держаться. Не взорваться.

— Клянусь я… — голос дрожит, но он продолжает, — я никогда не позволял обращаться со мной так. Ни одному человеку. Никогда. Я не позволял никому видеть во мне… какого-то временного утешителя. Какую-то чёртову шлюху, на случай, если тебе скучно или плохо.

Губы его формируются в усмешке, а глаза будто стеклянные смотрят сквозь Джено.

— Ты просто неуверенный в себе мальчик, Джено. Мальчик, который даже в ориентации своей разобраться не может.

Эти слова ударяют, как пощёчина. Джено вздрагивает, словно в него попала молния. Глаза расширены, в них — шок, злость, страх, обида. Он делает полшага вперёд, будто хочет что-то сказать, но рот так и остаётся приоткрытым.

Ренджун даже не отступает. Он стоит твёрдо. Подбородок вздёрнут, взгляд — колючий, цепкий. Смотрит на Джено, будто сверху вниз, будто свысока. Словно это не Джено на две головы выше него.

— Что? — усмехается. — Неприятно? Больно?

Он делает шаг вперёд, так близко, что может чувствовать дыхание младшего, но не даёт себе ни малейшей дрожи. Раскрывает оба руки словно показывая что-то:

— Добро пожаловать в мой мир, Ли Джено.

Он выдерживает этот взгляд, жёсткий и прямой, и в нём — вся горечь, всё разочарование, вся любовь, которой так и не дали взрасти.

— Весь этот год мне было неприятно. Мне было больно. Каждый раз, когда ты отводил взгляд, когда делал вид, что ничего нет. Когда использовал меня. И ты ни разу не подумал, что я тоже чувствую. Что я — живой.

Пауза. Слишком долгая.

— А ты, Джено, — просто напуганный мальчишка, который выбрал удобство вместо честности. — Так и живи один в удобстве. Надеюсь у тебя получится когда-нибудь вырасти.

Ренджун не кричит, не повышает голос, не устраивает никаких истерик. В его голосе уже нет боли и раздражительности. Лишь смирение и отчуждение. Джено вздрагивает. До него только теперь доходит, что все уже кончено. Только сейчас он осознает в каком он положении.

Молчание долго висит между ними. Младший молчит — пытается обработать информацию. Он не делает попыток заговорить. Сжимает губы, будто кто-то приклеил их клеем без его ведома. До него только доходит что происходит, что произошло. Он сейчас не теряет Ренджуна, он уже его потерял.

Старший смотрит на него.

В его взгляде нет намека ни на ненависть, ни на злость, ни на презрение. Ренджун не побежден, не озлоблен, он просто… устал. Но чёрт подери, в этом взгляде спрятана вся любовь, — которая когда-либо жила в нём. Всё, что он не сказал, всё, что он хранил внутри себя. Слова, которые он никогда говорил вслух, чувства — про которые он кричал лишь про себя, и никогда при Джено.

Он смотрит на Джено в последний раз.

Проходится по его лицу, будто запоминая каждую черточку его внешности.

Как будто прощается не только с младшим, но и с влюбленным собой, который до последнего ждал взаимности и надеялся на любовь.

Ренджун не отворачивается, нет. Он до последнего впитывает в себя эмоции Джено, пускай — они не положительные, пускай ему больно. Он позволяет побыть слабым себе в этот момент. Один единственный раз.

Касается Дженовых щек в последний раз, проводит по челюсти с трепетом.

Тёплая ладонь к холодной коже.

Пальцы дрожат, но не от страха — от нежности, которая больше не находит выхода.

Проводит по его щеке аккуратно, будто боится разбить. Не Джено — себя. Тот самый образ в голове, что он хранил так долго…

Смотрит со всей любовью. Пускает в глаза тепло.

Нежность.

Ласковую, последнюю.

Словно говорит взглядом:

"Я любил тебя. Всей душой. Но теперь — я люблю себя больше."

— Прощай, Джено — говорит он вслух. Почти что шёпотом. — Не забывай во-время принимать лекарства.

Он на секунду замирает.

— У Боншик все еще много шерсти. Чисти ковры.

Сухой смешок будто не для него, а скорее для себя.

Потом делает шаг назад. Ещё один.

И уходит.

Джено остаётся.

С пустотой в груди. С этой любовью в глазах Ренджуна, отпечатанной на сетчатке, будто он будет видеть её теперь всегда — даже с закрытыми глазами.

И теперь — её нет.

Он не успел. Не понял.

Не берёг.

Ренджун ушёл не потому, что разлюбил. А потому что больше нельзя было любить его вот так — через боль, через обесценивание, через «может, потом».

Он словно потерял что-то важное. Словно впервые понял, что такое настоящая любовь, но упустил её так и не опробовав на себе. И как больно осознавать, что её никак не вернуть. Она уходит не потому, что закончилась, а потому что нельзя её больше топтать. Она уже истоптана до такой степени, что легче её просто выбросить, забыть, и никогда не вспоминать.

А Джено вспоминать будет.

Жалеть. Винить себя.

И всегда, всегда вспоминать о том, что упустил свою настоящую любовь по своей же вине. Что не будь он таким идиотом, то удержал бы Ренджуна рядом с собой.

И возвращаться мыслями к тем словам. К той руке на своей щеке. К тому взгляду, в котором было всё — и нежность, и прощание.