точно гуманитарий

Обычно, кто-то вроде Нормана был бы не в твоем вкусе. Обычно. Хипстерские стереотипы перестали казаться тебе чем-то привлекательным лет в пятнадцать, а Норман – о, Норман впитал в себя их все. Он словно собирал их целенаправленно – опрятная щетина, которая никогда не дорастала до бороды, конверсы, шерстяные клетчатые штаны, большое бежевое пальто, широкий уютный шарф, гармонично неряшливая прическа и круглые очки… да.

Ты не придаешь ему много внимания, когда он заходит в твое кафе впервые. Он оставляет хорошие чаевые, а сев за стол, тут же достает толстый блокнот – и, на самом деле, его блокнот ты запоминаешь раньше, чем самого Нормана. У обычных людей не бывает таких блокнотов. Переполненный втиснутыми в него бумажками, толстый, перевязанный истрепанным шнурком, одновременно неряшливый и эстетичный – тебе кажется, что ты видела такие только в кино – или на Тамблере.

Возможно, он аспирант, думается тебе, когда ты еще не знаешь его имени. Помощник профессора, точно гуманитарий. Молодой препод, на которого пускают слюнки мальчишки и девчонки, а также их родители. Может, писатель, и большой том с тиснением «Трактовка оккультных символов» нужен ему для его дебютного романа, который совершенно точно станет успешным, обещаю, просто почитай – тебе не раз попадались такие. Смазливые, да, но пустые, утомительно болтливые, слушающие только себя… и все-таки абсолютно, ужасно, невыносимо смазливые.

Чем чаще он приходит в твое кафе с очередной толстой книгой, тем сильнее притягивает твой взгляд. Он просто… вписывается. В кофешопный антураж, в композицию угловой столик-кресло-фикус, в границу теплого света из комнаты и холодного уличного полумрака. Он на своем месте – но на этот момент ты еще даже не знаешь, как его зовут. Тебе не хочется интересоваться. Ты просто раз-два в неделю наблюдаешь за ним, как за безымянной картиной, и можешь даже игнорировать назойливый голосок в голове, который пищит, что он наверняка полный засранец, несмотря на то что он оставляет тридцать процентов чаевых Каждый Божий Раз.

А затем он говорит.

– Ну и мерзость сегодня на улице, да?

Ты выглядываешь в окно – погода не сильно хуже, чем обычно. Видимо, он просто искал повод заговорить, и на самом деле, он звучит дружелюбно – звучит как человек, который обычно вовсю болтает с бариста и парикмахерами, звучит так, как будто регулярно болтает с тобой. Тебе не удается придумать остроумный ответ сразу, так что ты только улыбаешься и неопределенно пожимаешь плечами. Это должно было бы его отпугнуть – но не отпугивает.

– Я тут понял, что так часто сюда хожу, а веду себя просто безобразно, даже не представился. Норман, – он улыбается широко и белозубо, и твое сердце клишировано пропускает удар.

– Ну, мое имя вы уже знаете, – ты усмехаешься и указываешь на свой бейдж, но он на него не смотрит и только улыбается чуть шире.

– Знаю.

– Сегодня вы без работы? – спрашиваешь ты, подхватывая со стойки большую бирюзовую кружку вместе с блюдцем.

– Да, наконец-то, – фыркает он, беспечно опираясь локтем на стойку и мимолетным жестом откидывая назад влажные от моросящего дождя волосы – ты чуть не ошпариваешь руку. – Можно забыть об оккультистах хотя бы ненадолго, но они наверняка еще вернутся. Всегда возвращаются.

Ты удивленно приподнимаешь брови – и Норман, спохватившись, объясняет. Он и правда гуманитарий, а точнее, историк – ты мысленно ставишь себе пятерку за проницательность – и специализируется по подобного рода штукам. Он живет один, он много ездит в командировки по стране, ему тридцать, его порядком утомила пара коллег, он рассказывает и рассказывает – а ты не устаешь слушать. Норман оказывается блестящим собеседником. Отличный рассказчик, превосходный слушатель – достаточно, чтобы тебя окатило искреннее раздражение в тот момент, когда ему приходится отойти от стойки и пропустить другого посетителя, чье имя вылетает у тебя из головы немедленно.

Норману оказалось достаточно с тобой поболтать – и ты уже делаешь ему дополнительную чашку какао просто за красивые глаза. Ты опасаешься, что все его крупные чаевые были просто предоплатой за бесплатные напитки и десерты, которые ты ему предлагаешь, словно он предвидел то, какой эффект на тебя окажет. Впрочем, ты не сильно возражаешь. Найти хорошего собеседника дорогого стоит, а уж хорошего, воспитанного и настолько небрежно привлекательного одновременно – и вовсе бесценно. Ты подумываешь даже забыть о своем правиле не флиртовать с посетителями и пригласить его куда-нибудь… не на кофе. На что угодно, кроме кофе.  

А затем Норман пропадает. Его не видно долго – ты не считаешь, сколько точно, и, если честно, когда ты понимаешь, что его не было уже несколько недель, это слегка тебя задевает. Тебе не должно быть обидно – скорее всего, он просто переехал в другую часть города, заработался, уехал в долгую командировку или решил поменьше тратиться на кофе и какао, которые легко можно сделать дома. Но тебе все равно обидно. Он мог бы предупредить. Он мог бы сказать хоть что-нибудь.

Так же внезапно он появляется вновь. Ты не можешь не заметить, как у него слегка впали щеки, не заметить залегшие под глазами тени и в целом немного помятый вид – но молчишь об этом, вместо этого приветствуя его теплой улыбкой и спокойным:

– Вас давненько не было видно. Кофе?

– Чаю, – говорит он твердо, – С чем-нибудь… тропическим. Сладким и свежим. Простите, я… – Норман замирает. Тебе кажется, что он подбирает слова, но ты не слишком уверена. Если бы ты судила только по выражению его лица, ты бы сказала, что он… вспоминает что-то неприятное и тяжелое – но вот он стряхивает оцепенение и со странным энтузиазмом спрашивает, – Пойдем на свидание?

Ты молчишь, глядя на него во все глаза. Он казался милым, адекватным парнем все то недолгое время, что вам довелось пообщаться – но это оказывается слишком внезапно, и, кажется, он тоже это понимает, поспешно добавляя:

– Простите. Просто… По правде говоря, у меня была ужасная командировка. Всю душу из меня высосала, – тут на его лице появляется странная, кривая усмешка, но ты вспоминаешь про нее уже сильно позже, когда удивление сменяется щекотной, очарованной радостью. – Так хочется просто сходить на свидание с кем-то приятным, ты не представляешь.

Ты и правда не представляешь. Тебе никогда не приходилось колесить по командировкам – и, наверное, поэтому ты и говоришь, позволяя легкой улыбке тронуть свои губы:

– Только если ты расскажешь, что там за ужасная командировка.

И Норман мягко, красиво смеется – а ты не можешь отвести взгляд.