to rememder

В последнее время Ландо часто чувствует запахи одиночества от альф. Густые, грубые, плотные. Они обжигают его лёгкие, расползаясь уродливой копотью по внутренней стороне лёгких. Это жутко и страшно. Ландо ими восхищается. Они одни, они одержимы желанием близости и попытками найти свою омегу. Омегу, который бросил их. Оставил одних наедине с этим чувством. Это горько. Это мерзко, и Ландо становится стыдно. Он не признаётся себе, почему, и только давит ногой на педаль газа сильнее. Сильнее и сильнее. Грубее и грубее. Он вкладывает в свой болид боль и разочарование, словно он помог бы ему унестись так далеко, где его бы никто никогда не нашёл. Ни один запах, ни один взгляд и голос. Ландо хочет чудесным образом выйти из кокпита и оказаться в высоченной траве горного хребта. Три, четыре, пять тысяч метров над уровнем моря. Оказаться там, где задушит его только резкий перепад тяжести воздуха, где есть только кислород и давление мира. Простого и недосягаемого. Где нет второго пола, нет тупых интервью, нет борьбы и только воет занесённый волей природы поток воздуха.

Ландо смотрит на чужую шею и думает, что он жалкий. Что он трус и ужасный омега. Почему? Голос совести позорно молчит, трясясь забитой собакой под крепкими костями рёбер, обнимающих лёгкие. Забитые запахом лёгкие. Запахом боли и обиды. Зелёные глаза гипнотизируют широкую челюсть и крупный контур носа, обводят хмурые брови и поджатые губы. Ландо задаётся вопросом, насколько нужно быть сильным, чтобы действительно отпустить. Он спрашивает тихо, шёпотом, нарушая густую тишину частного рейса:

— Ты бы его простил? — голубые глаза выцвели за последний год на несколько тонов. Не похолодели, а потеряли краски, словно палитру смыло водой, размазав основной слой, оставив только тусклый, полупрозрачный отголосок. Макс редко отводит глаза, он всегда прямолинейный, уверенный. Макс всегда был той простотой, которую Ландо безмерно, до скрежета зубов, сжатых от раздражения, уважал. Он смотрел на всё без призмы чувств, давая чёткую, безжалостную оценку.

— Он не просил его прощать, — Ландо хотел бы вырвать свои уши с нервами и венами. Хотел бы заставить себя оглохнуть хотя бы собственным криком. Ландо тоже не просил. Омеги что, все такие высокомерные? Он отводит глаза и тупо пялится на свои пальцы.

В самолёте снова тишина, гонка далеко позади, не согласившаяся спасти омегу от него самого, а запах всё ещё стоит у Ландо в носу. Он думает, что, возможно, только возможно, всё это время он чувствовал только один запах одинокого альфы. Это страшная мысль. Чуждая и холодная, колючая. Ландо не стоит копать в это направление. Яма бездонна, а чувства там гадкие, гнилые и застарелые. Омега листает ленту соц. сетей, мечтая, чтобы самолёты научились быстрее летать, а Монако соизволило вылезти из земли и пойти им навстречу. Макс молчаливый и спокойный, немного угрюмый, но Ландо его не осуждает, сложно не хмуриться, когда машина — полная хуйня, а твой омега крутит задницей перед другими. Не его омега. Но от этого ведь хуже? Ландо тоже ничей омега, и, возможно, для кого-то со стороны кажется, будто он тоже крутит жопой не для своего альфы. И кому какое дело, что у Ландо нет альфы. Смуглые пальцы оттягивают сторону чехла в бок, загоняя силикон под ноготь. Чувствует ли Шарль запахи одиночества? Врезаются ли они ему в голову так же сильно, как и Ландо? Он никогда не спрашивал и, наверное, так никогда и не спросит, нормальных отношений с этим омегой у него уже очень давно нет. Возможно, Ландо мог бы попросить Джорджа узнать, но чат всё равно не откроется. Возможно, потому что это невежливо и странно, а возможно, потому что Ландо помнит список своих чатов до тошнотворной точности. Он не хочет видеть его снова.

Воздух в Монако не душит, но он дождливый, морской и уродливый. Макс перекидывается редкими словами, улыбается так, словно для него это естественно, и придерживает для Ландо дверь. Внутри холодно и мерзко. А может, и не в машине, а Ландо почувствует себя так в любом закрытом пространстве, где не окажется. Солнце прячется за серыми грозовыми тучами, Макс опускается на водительское, не пристёгиваясь. Люди в Монако всё такое же скопление скота, не отлипающего от телефонов. Их снова снимают, и Ландо думает, что заходить в инстаграм на этой неделе точно не станет. Мерзости ему хватает и в жизни.

Он оказывается дома раньше, чем срабатывает мысленный моральный будильник. Слёзы начинают течь по лицу уже за закрытой дверью. Когда на кухне горит холодный неоновый свет, а руки равномерно размешивают кофе в стакане. На вкус жижа омерзительная, но для него сейчас даже песок, засыпаемый в горло, показался бы мишленским удовольствием. Слёзы текут без изменения мимики, лишь едва заметно подрагивают приоткрытые губы. Сопли мешаются с остатками кофе, стекая из носа, и Ландо давится, опираясь на столешницу. Первый хрип вырывается из горла оглушительным раскатом, эхом врезаясь в уши. Спина прижата к закрытой дверце тумбы, ручка мерзко впивается ему в позвоночник, пока он катится ниже, оседая на пол. Ладони дрожат, слёзы усиливают поток, всхлипы прерывают сбитое дыхание. Кажется, заторможенный мозг наконец-то догоняет эмоции, потому что судорожно начинает искать причины истерики. Чувствительный омега отреагировал на грустные феромоны альфы? Нет, Макс не показывал, что ему плохо, он пахнет так уже полгода и никогда не просил утешения ни у кого из знакомых омег. Чувство неудач на гонках копилось несколько уикендов и наконец догнало? Ландо выиграл несколько поул-позиций и нащупал уверенный темп, выкатывая машину на подиумные позиции. Всхлип заставляет замолчать и зажмуриться. Мозг не нашёл причину, зато её охотно, участливо подкинуло сердце. Всегда, всегда чертовски праведное и честное сердце.

Ландо скучает. Ландо ненавидит себя и скучает, лелея остатки холодного, горького морского бриза на языке. Ландо знает, как пахнет одиночество его альфы, и омега внутри него вопит от возмущения. Он здесь! Он рядом! Он никуда не ушёл! Ландо старается затыкать ему рот руками, но сущность — это инстинкты, которым не всегда получается сопротивляться. Как бы Ландо не пытался, в том, что он впился в объятия Оскара с одержимостью брошенного щенка, виноват только он сам. В том, что Оскар не ответил, ошарашенный неожиданным порывом, виноват только Ландо, красноречиво кричащий ему в лицо о том, что он сильный и независимый, что он чемпион, мать его мира, и ему не нужен никакой альфа, чтобы быть счастливым. В том, что его альфа пахнет холодом и тоской, виноват только Ландо. И сердце кричит об этом так же громко, как кричал те ужасающие слова Ландо.