thorns in the moonlight
‘’𝔰uавторой день начался странно.
чонин проснулся с улыбкой. сам не понимая почему. просто открыл глаза, увидел солнечные полосы на потолке, услышал птиц за окном — и уголки губ поползли вверх сами собой. без причины. без повода. будто кто-то внутри переключил рычажок с «тревожно» на «спокойно».
он умылся, натянул свою одежду — всё ту же, и вышел в коридор. шаги звучали легко. почти вприпрыжку. сам себя поймал на том, что напевает какую-то мелодию без слов, и тут же замолчал, смутившись собственного отражения в тёмном стекле.
но настроение не ушло. оно осталось — тёплым, щекочущим, неправильным для места, где живёт вампир.
«может, это яд так действует?» — подумал чонин и сам себе усмехнулся. нет. яд вытащили. но что-то другое… осталось.
он бродил по замку почти час. разглядывал гобелены уже без прежнего напряжения, замечал детали, которых не видел раньше: трещину на мраморной плите в виде ветки, забытую на подоконнике, высохшую муху в паутине под потолком. замок перестал быть чужим. он стал просто… большим. тихим. почти уютным.
сынмина он нашёл на балконе.
тот сидел в кресле — в белой рубашке, расстёгнутой у ворота, с книгой на коленях, но не читал. смотрел вдаль. на лес. на горизонт, где угадывалась деревня — крошечная, едва различимая с этой высоты.
чонин толкнул дверь на балкон и вышел. воздух был прохладным, но не холодным — тем приятным утренним холодком, который бодрит, а не кусается. он подошёл, сел рядом с креслом, положил локти на колени и просто… уставился.
на сынмина.
не специально. просто так вышло. взгляд скользнул по бледному профилю, по светлым волосам, по линии скул, челюсти, по губам, которые вчера касались его руки.
чонин моргнул и… продолжил смотреть.
сынмин молчал. терпел. может быть, минуту. может быть, пять. потом медленно повернул голову и уставился в ответ. бровь приподнята. взгляд как гвоздь: «ну? что тебе? чего уставился?»
чонин ничего не сказал. просто повернулся и посмотрел на лес.
теперь уже сынмин смотрел на него. чонин чувствовал этот взгляд — тяжелый, изучающий, от которого по позвоночнику бегут мурашки, но не страшные, а какие-то… щекотные.
он подождал ещё немного. потом резко повернулся и щёлкнул пальцами, метя сынмину в лоб.
не успел.
ладонь вампира сомкнулась вокруг его запястья быстрее, чем чонин успел моргнуть. пальцы — холодные, длинные — сжались не больно, но крепко. и сынмин потянул. легко. почти небрежно. так что чонин наклонился вперёд, потерял равновесие и оказался в паре сантиметров от бледного лица.
глаза вампира смотрели прямо в его. тёмные. глубокие. без намёка на угрозу — но с чем-то другим. с чем-то, отчего чонину захотелось отодвинуться и в то же время — остаться.
— отпусти — сказал чонин, и голос прозвучал хрипловато.
сынмин не отпускал. он смотрел. изучал. его дыхание — холодное, едва ощутимое — касалось губ чонина.
— интересный ты — тихо сказал Ким. — то убегаешь, то пялишься. определись.
Ян нахмурился. рывком попытался высвободить руку — без толку. тогда он просто замер, сжал челюсть и уставился в ответ с вызовом. мол, делай что хочешь, но не дождёшься.
и сынмин улыбнулся. отпустил сам. плавно, медленно.
чонин вскочил. развернулся к двери. дёрнул ручку.
закрыто.
дёрнул сильнее. заперто. он обернулся, готовый выплюнуть что-то злое, и увидел сынмина, который спокойно сидел в кресле, держа в руках кружку с дымящимся чаем. на маленьком столике рядом стояла вторая.
сынмин сделал глоток. не спеша. демонстративно. потом посмотрел на чонина поверх кружки, и всё его лицо говорило: «сядь уже. не быкуй. не поможет».
чонин постоял ещё секунд пять. дёрнул дверь ещё раз — на всякий случай. бесполезно.
— открой.
сынмин молчал. пил чай. смотрел в лес.
— я сказал, открой.
тишина. только ветер и птицы.
чонин выдохнул так, что пряди на лбу взлетели. плюхнулся стул, тот, что стоял у столика, схватил кружку и отхлебнул. чай был мятным. сладким. идеальным.
— псих, — буркнул он в кружку.
— возможно, — согласился сынмин, не оборачиваясь.
наступила тишина. не неловкая — странная, тягучая, как мёд. они сидели в двух шагах друг от друга, пили чай, смотрели на лес, и чонин вдруг поймал себя на мысли, что это… нормально. что он не хочет отсюда бежать. что холодок на затылке — не страх, а просто присутствие. не пугающее.
— расскажи про деревню, — сказал сынмин, и голос его звучал почти лениво.
чонин покосился на него.
— зачем тебе?
— любопытно. — сынмин повернулся, отставил кружку, положил локти на подлокотники. — я много лет за ней наблюдаю со стороны. но это… не то. это картинка. а ты расскажи — как оно внутри.
чонин молчал. хотел сказать «нет». хотел огрызнуться, спросить, с какого перепугу он должен развлекать вампира историями.
но сынмин смотрел — терпеливо, спокойно — и в этом взгляде не было насмешки. только ожидание. как будто он правда хотел услышать. как будто ему было не всё равно.
— ну — чонин отхлебнул ещё чая, покрутил кружку в руках. — деревня как деревня. маленькая. все всех знают. сплетни как река текут.
и он начал рассказывать.
сначала скупо. нехотя. про то, как бабушка пекла пироги по воскресеньям — с капустой, с грибами, иногда с мясом, если отец удачно на охоту сходил. про то, как пахло из открытых окон вечером — дымом, молоком, свежескошенной травой. про то, как дети бегали босиком по росе, пока матери не выходили на крыльцо с вениками.
сынмин слушал молча. не перебивал. иногда кивал, иногда хмурился, иногда — чуть заметно — улыбался уголками губ.
— а ещё — чонин уже говорил быстрее, теплее, забывая, с кем разговаривает, — есть у нас старый кузнец, дед Сим. он такой ворчливый, вечно всех гоняет, но если кому помочь — первый прибежит. я у него как-то лошадь подковать попросил, а он меня три часа учил, пока сам не сделал. и потом сказал «руки у тебя, парень, не из того места растут». а сам улыбался. прятал улыбку в бороде, но я видел.
— вы близки? — спросил сынмин, и в голосе его мелькнуло что-то похожее на осторожность
— да нет — чонин пожал плечами. — просто деревня. мы все друг другу кто-то. соседи, родня, просто люди, которых знаешь с пелёнок.
он замолчал на секунду. посмотрел на лес. на крыши, такие далёкие отсюда.
— там хорошо, — сказал он тихо. — тесно. шумно. иногда душно от того, что все лезут в твои дела. но хорошо. потому что это — дом.
сынмин не ответил. чонин покосился на него и увидел, что вампир смотрит на деревню, и взгляд его… изменился. стал мягче. или чонину показалось?
— а у тебя? — вырвалось у парня. — у тебя был дом? до… ну, до этого?
сынмин перевёл взгляд на него. долго смотрел. потом покачал головой.
— не помню, — сказал он, и это прозвучало слишком ровно, чтобы быть правдой. — было давно. очень.
чонин хотел спросить ещё. но не спросил. что-то в лице сынмина, в том, как дёрнулась его челюсть, как он отвёл глаза — сказало: «не надо».
они снова замолчали. но молчание было другим. не странным, не тягучим. обычным. таким, какое бывает между людьми, которые устали говорить и просто сидят рядом.
ветер шевелил волосы чонина. чай остыл в кружке. птицы пели где-то внизу
— спасибо, — сказал сынмин негромко, не глядя на него.
— за что? — удивился чонин.
— за рассказ. — вампир поднял свою кружку, сделал глоток — чай уже должен был быть холодным, но он не поморщился. — давно я не слышал человеческого голоса без страха в нём.
чонин не нашёлся, что ответить. просто отставил кружку, потянулся, зевнул — по-детски, широко, не прикрывая рот.
сынмин посмотрел на него. и улыбнулся. открыто. без тени насмешки.
— пойдём завтракать, — сказал он, щёлкнул пальцами, и дверь на балкон тихо приоткрылась. — ты, наверное, голодный.
чонин встал, поправил рубашку. прошёл мимо сынмина — близко, почти касаясь плечом — и на секунду замер.
— знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — а ты не такой страшный, как кажешься.
и шагнул внутрь замка.
сынмин остался на балконе. посмотрел на кружку чонина, остывшую, с мятным листиком на дне. потом на небо. потом на дверь, за которой скрылся парень.
— может быть, — сказал он тихо сам себе. — может быть.
ветер донёс из леса запах дыма, хлеба и жизни. сынмин вдохнул — глубоко, как будто пытался напитаться этим запахом на годы вперёд.
и пошёл следом.
——————
третий день начался с тишины.
чонин проснулся рано — солнце ещё не поднялось, небо за окном было серо-голубым, предрассветным. он потянулся, зевнул и почему-то сразу понял, что сегодня что-то не так. не плохо. просто иначе.
он умылся, оделся и вышел в коридор. замок встретил его привычной прохладой. но чего-то не хватало. какого-то звука. шагов. дыхания.
он нашёл сынмина в главном зале. тот стоял у окна, уже одетый — не в домашнюю рубашку, а в тёмный костюм, с высоким воротом, с плащом, перекинутым через руку. серьёзный. собранный. чужой.
— я уйду на несколько часов, — сказал сынмин, даже не обернувшись. — вернусь к вечеру. дела.
чонин моргнул.
— дела? — переспросил он, и в голосе проскользнуло что-то, чего он сам не ожидал. — какие у тебя могут быть дела?
сынмин повернулся. посмотрел на него — долго, внимательно, но ничего не объяснил.
— к вечеру, — повторил он. — еда на столе. не скучай.
и ушёл. просто развернулся и вышел, оставив чонина одного в огромном пустом зале.
дверь за вампиром закрылась с тихим, почти ласковым стуком.
чонин стоял и смотрел на эту дверь. чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое и колючее одновременно. обида. нет, не обида. что-то большее. какое-то детское, глупое «как так? я здесь последний день, а он уходит по делам? какие ещё дела? кому он нужен? что вообще важнее меня?»
последняя мысль ударила внезапно, и чонин даже замер от неё. важнее меня? с каких пор он вообще хочет быть для кого-то важным? тем более для вампира. тем более для этого.
он тряхнул головой, прогоняя странные мысли, и пошёл завтракать. один.
день тянулся медленно. очень.
чонин бродил по замку, заглядывал в комнаты, которые уже изучил вдоль и поперёк. потом ему надоело, и он начал наводить порядок — просто чтобы занять руки. сложил книги на столе в аккуратную стопку. протёр пыль с подоконника, хотя пыли почти не было.
всё это время обида сидела внутри. не уходила. наоборот — росла, застревала в горле, делала дыхание глубже и тяжелее.
«где его носит? уже вечер. обещал к вечеру. а его нет. конечно. все вампиры такие. сколько я их знаю? много, да. целый одним. и тот — козёл.»
он сел на подоконник в той комнате, где ночевал, и уставился в окно. солнце клонилось к закату. тени становились длиннее. лес темнел.
«не буду я его ждать. вот возьму и уйду. не попрощаюсь. и пусть ищет потом, пусть думает, что забыл..»
он встал, быстро собрал свои вещи — рюкзак, куртку, больше ничего. на секунду замер у двери. оглянулся на кровать и тряхнув головой вышел из комнаты.
лес встретил его сумерками.
тропа была почти не видна. чонин шёл по памяти, перешагивая через корни, обходя кусты. вокруг было тихо. слишком тихо. птицы молчали, ветер не шевелил листья, даже насекомые куда-то попрятались.
в груди сжалось. неожиданно. резко. как будто кто-то сжал сердце холодной рукой и держит, не отпускает.
«не нравится мне это — подумал чонин, ускоряя шаг. — не нравится совсем.»
он не успел обернуться.
что-то тяжёлое обрушилось на него сбоку, сбило с ног, прижало к земле. чонин ударился плечом о корень, вскрикнул, попытался перекатиться — бесполезно. сверху нависала туша. огромная. чёрная. пахло псиной, железом и чем-то гнилым.
волк.
но не такой, каких он видел в лесу. этот был размером с телёнка, с жёлтыми глазами, в которых горело что-то человеческое. и нечеловеческое одновременно.
челюсти щёлкнули в паре сантиметров от лица чонина. он дёрнулся, выставил руку, вцепился в шерсть — жёсткую, грязную — попытался оттолкнуть. волк рычал. слюна капала на щёку. горячая. вонючая.
— пошёл! — заорал чонин, и свободной рукой нашарил камень. не думая, размахнулся и ударил тварь по голове.
волк взвыл. дёрнулся. но не отпустил. наоборот — прижал сильнее, и чонин почувствовал, как когти впиваются в плечи, как горячее дыхание обжигает шею.
«всё, — мелькнуло в голове. — сейчас сожрёт. и никто не узнает. и сынмин даже не заметит, что я ушёл.»
он закрыл глаза.
а потом волка отшвырнуло.
чонин открыл глаза и увидел сынмина. тот стоял между ним и тварью, тяжело дыша, с растрёпанными волосами, в разорванной рубашке. на боку — тёмное пятно. кровь? слишком много крови.
— ты… — выдохнул чонин, пытаясь подняться.в голове был беспорядок, перед глазами мутнело. — откуда ты?
— почувствовал, — коротко бросил сынмин, не оборачиваясь. голос был хриплым, с каким-то странным надрывом. — ты цел?
— да… вроде…
волк уже поднимался. тряхнул башкой, оскалился, и жёлтые глаза полыхнули злобой. он перевёл взгляд с чонина на сынмина и прыгнул.
началась драка, которую чонин почти не видел. слишком быстро. слишком страшно. тени метались между деревьями, слышался рык, треск сучьев, глухие удары. сынмин двигался резко, слишком отчаянно, без той ленивой грации, к которой чонин успел привыкнуть. он задыхался. спотыкался. пропускал удары, которые раньше, наверное, мог бы отвести.
волк повалил его.
чонин видел, как когтистая лапа прижимает того к земле,впивается в плоть надрывая , как пасть разевается для последнего укуса. и в этот момент он перестал думать.
камень, который он сжимал в руке, вдруг показался лёгким. чонин вскочил — не помня себя, не чувствуя боли в ушибленном плече — подбежал и обрушил камень на волчью голову. та не успела даже отреагировать. думала победа на её стороне.
один удар. второй. третий.
тварь дёрнулась, взвыла — тонко, по-щенячьи — и затихла. тело начало меняться на глазах: шерсть втягивалась, кости хрустели, перестраиваясь, и через несколько секунд на земле лежал голый человек. мужчина с пробитым черепом.
чонин выронил камень. отступил на шаг. потом ещё на один.
— оборотень, — сказал сынмин из-под дерева, куда откатился после схватки. голос его был едва слышен. — умер. всё кончено.
чонин повернулся к нему и только тогда увидел.
сынмин сидел, прислонившись спиной к стволу, и держался за живот. пальцы были красными. вся рубашка ниже пояса — тёмной, мокрой, страшной. глаза запали, губы посенели.
— ты… — чонин упал на колени рядом с ним, не чувствуя, как острые сучки впиваются в кожу. — ты ранен. твою ж… да у тебя же все тело разорвано!...
— пустяки, — сынмин попытался улыбнуться, но вышло криво и он слегка поморщился. — отдохну - затянется.
— это не пустяки! — голос чонина сорвался на крик. руки у него дрожали видя того, к кому он успел привыкнуть в таком состоянии. — ты не умрешь, да? вы же не можете умирать, да? вы же бессмертные!
— есть такое.. — сынмин закрыл глаза. дышал часто, поверхностно. — сегодня — нет. не умру. просто… время нужно. и силы.
— какие силы? как тебе помочь? — глаза у чонина уже сами по себе начали наливаться слезами. застелило пеленой.
сынмин молчал, его рука уже бы поднялась, чтобы стереть эти слезы с щек парня. а чонин смотрел на его лицо, на бледность, на то, как дрожат ресницы, и вдруг понял. не умом — всем телом. каждой клеткой.
— кровь, — сказал он тихо. глаза загорелись решительностью. — тебе нужна кровь.
сынмин замер, рука повисла в воздухе. посмотрел на него — устало, почти виновато.
— не надо, — сказал он слегка отпуская руку, так и не дотянувшись. сил не было. — я справлюсь. иди домой. я потом…
— заткнись, — чонин сел напротив, вытянул ноги. дрожащими руками расстегнул ворот рубашки, оголил шею. — кусай.
сынмин замер. глаза расширились — в них мелькнуло что-то, чего чонин никогда раньше не видел. изумление? страх? голод?
— ты… понимаешь, что предлагаешь?
— я не тупой, — чонин сказал это твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — знаю, что кровь регенерирует вас быстрее. кусай, я сказал.
— на шее больно — сынмин покачал головой, и в голосе его прорезалась слабость, почти нежность. — дай руку. так будет легче. для тебя.
чонин замялся, но спорить не стал. протянул руку — внутренней стороной запястья вверх, туда, где тонкая кожа и синие прожилки.
сынмин взял его руку. пальцы — холодные, дрожащие — обхватили запястье с какой-то странной, почти молитвенной осторожностью. он смотрел на вены долго. так долго, что чонин уже хотел спросить, не передумал ли он.
а потом Ким провёл языком по коже.
чонин вздрогнул. это было неожиданно — влажно, почти нежно. подготовка. как будто вампир боялся причинить боль. как будто ему было не всё равно.
укус оказался острым. две маленькие точки, секундная вспышка боли — и следом пришло тепло. нет, не тепло. жар. он разливался от запястья вверх, по руке, по плечу, в грудь, в живот, в каждую клетку. чонин почувствовал, как кружится голова, как лес, деревья, небо — начинает плыть.
сынмин пил. не жадно. медленно. осторожно. и с каждым глотком его лицо менялось — возвращались краски, исчезали тени под глазами, губы наливались лёгкой розовостью. рана на животе начала стягиваться. чонин видел это краем глаза, как затягивается рваный край, как останавливается кровь.
но сам чонин слабел. руки стали ватными, веки — тяжёлыми. в ушах шумело, как будто он стоял под водопадом.
а сынмин… сынмин чувствовал то, чего не должен был чувствовать никогда.
кровь чонина была не просто вкусной. она была идеальной. сладкой, как первый мёд весной. тёплой, как летнее солнце. и она звала. кричала. говорила на языке, который он не слышал сотни лет.
«свой. свой. свой.»
он знал, что это значит. привязка. та, что случается раз в жизни. та, что делает одного человека для вампира центром мира, светом, смыслом, всем.
сынмин оторвался от запястья, слизнул остатки крови, зажал ранку пальцем. посмотрел на чонина — тот уже почти не видел его, глаза закатывались, дыхание становилось ровным, глубоким, предсонным.
— ты… — прошептал сынмин, и голос его дрогнул,а глаза неприятно защипало. — глупый… зачем ты это сделал?
чонин не ответил. только улыбнулся — пьяно, счастливо, бессознательно — и провалился в темноту.
сынмин сидел, держа его безвольную руку в своих, и смотрел. на закрытые глаза, на разметавшиеся по траве волосы, на шею, которую он не тронул, хотя мог. хотя хотел. хотя теперь будет хотеть всегда.
«он не знает, — подумал сынмин. — он никогда не узнает. зачем ему знать, что какая-то тварь привязалась к нему навечно? он человек. у него жизнь. деревня. друзья. а у меня — замок, розы и вечность в одиночестве.»
рана на животе почти затянулась. силы возвращались. сынмин аккуратно поднялся на ноги, взял чонина на руки — лёгкого, почти блаженно — и пошёл.
лес расступался перед ним. ветер стихал. луна вышла из-за туч, освещая тропу.
он нёс парня через лес, через поля, до самой околицы. остановился у старой ивы, где начиналась деревня. осторожно опустил чонина на траву, поправил ворот, убрал волосы с лица.
— обещание выполнено — сказал он тихо. — три ночи прошло. ты свободен.
он коснулся лба чонина, холодными пальцами, бережно, как боясь разбудить. провел по щекам собирая засохшие слезы. шепнул что-то на древнем языке, и по телу парня прошла лёгкая дрожь. забвение. деревня не вспомнит о его отсутствии. сам чонин не вспомнит ничего. ни замка, ни холодных губ на запястье.
— так будет лучше, — сказал сынмин сам себе. — для тебя.
он постоял ещё минуту. посмотрел на спящее лицо, на тень от ресниц, на приоткрытые губы. и ушёл. тихо, как и пришёл.
а чонин проснулся утром в своей постели.
солнце светило в окно. за стеной мать гремела кастрюлями. петух орал во дворе. обычный день. обычная жизнь.
чонин сел на кровати, потёр лицо руками. чувствовал себя… странно. выспавшимся. но внутри, где-то глубоко, за грудиной, сидела пустота. тянущая. ноющая. как будто у него что-то забрали, что-то очень важное. что-то нужное до боли, до слёз, до желания разорвать грудную клетку и вытащить эту пустоту руками.
он не понимал, что это. просто сидел, смотрел в стену и чувствовал, как глаза щиплет от пролитых слёз(?).
— чонин! завтракать! — крикнула мать из кухни.
он вздохнул и вышел из комнаты.
день шёл своим чередом. он помогал по хозяйству, ел, отвечал на вопросы, даже улыбался пару раз. но внутри всё ныло. он не знал, по чему. не знал, о ком. просто знал — чего-то нет. кого-то нет.
вечером они сидели на траве — он, Хан и хо. солнце садилось за лес, окрашивая небо в багрянец.
— скучно, — сказал джисон, жуя травинку. — ничего не происходит.
— а помнишь — вдруг произнёс старший, и голос его звучал так, будто он вспоминал что-то давно забытое, — тот замок? за лесом?
чонин вздрогнул. сердце пропустило удар.
— какой замок? — спросил Хан, нахмурившись и явно пытавшийся откопать у себя в голове что то кроме того, что он ел в последний раз.
— ну, заброшенный. мы же туда ходили. или нет? — минхо потёр лоб, явно пытаясь ухватить ускользающую мысль. — странно. мне кажется, мы туда ходили. и там было очень интересно.
— не помню такого — пожал плечами джисон. — но звучит заманчиво.
минхо посмотрел на чонина.
— пойдёмте? завтра утром. проверим, что там.
чонин хотел сказать «нет». хотел встать и уйти. но вместо этого открыл рот и услышал свой голос — тихий, чужой:
— пойдёмте.
а внутри пустота сжалась в тугой комок и забилась, как птица в клетке.
он не помнил. но сердце помнило.